Белые розы Равенсберга

– Идем, – ответил он и провел к изножью укрытого покрывалом предмета, и, подойдя ближе, она увидела, что там стоит черная шкатулка с чудесными светлыми волосами внутри, кружевным платком, увядшими розами, – и острое предчувствие охватило ее, так что ей пришлось вцепиться в руку Хохвальда, ведь у нее подкашивались колени. Хохвальд же откинул покрывало и открыл старый, большой свинцовый саркофаг на львиных ножках, во вкусе наших предков и их пышных усыпальниц. Крышка его не была привинчена, а только прикрыта, и ее легко было открыть, что Хохвальд и сделал. Крышка откинулась, обнажив содержимое, – второй, узкий, низкий, без всяких ножек гроб из покрашенных черным досок; гроб, который получают бедняки и те, о погребении которых приходится заботиться государству; гроб, при взгляде на который надменность отступает и глубокое смирение охватывает человеческое сердце. На плоской доске, послужившей крышкой этого гроба, был прикреплен пергамент.

– Прочти! – сказал Хохвальд Ирис, указывая на него.

Она склонилась и прочла надпись, сделанную рукой ее супруга:

Здесь покоится в Бозе, как мы можем надеяться, Мария, баронесса фон Равенсберг, урожденная графиня фон Эрленштайн, искупившая свою вину перед земным правосудием 2 октября 1869 года, на 25-м году ее жизни.

Объяли меня болезни смертные… Возвратись, душа моя, в покой твой, ибо Господь облагодетельствовал тебя.

Псалом 114, 3 и 7

– Моя мать! – сказала Ирис, прочитав. – Моя мать покоится здесь?

– Твоя мать, – повторил Хохвальд серьезно и мягко, подводя Ирис к молельному стулу, на коленную подушку которого она смогла опуститься. – И здесь, перед последним пристанищем твоей матери, перед этим бедным нищенским гробом, который скрывает останки той, что некогда блистала красотой и великолепием, ты должна услышать, почему она приняла смерть от руки палача, почему покоится здесь и почему, чтобы объявить о помолвке, я пришел лишь через двадцать четыре часа после того, как твой приемный отец открыл мне, что ты

ее

дитя.

Хохвальд замолчал, чтобы собраться с силами, и на несколько минут в этой странной усыпальнице, укрытой от людских глаз и молвы, воцарилась тишина, тогда как море продолжало петь для мертвой, лежащей в гробу бедной грешницы свою извечную песню: оно шуршало, бормотало, шептало, бушевало и ревело… Красный свет здесь символизировал вечную жизнь, а свежие цветы с их сладким ароматом торжествовали над духом разложения и смерти…

Хохвальд стоял рядом с гробом, на который через бойницу в стене косой полосой падал солнечный свет, в чертах князя отражалось сильное внутреннее движение. Не отрывая от него глаз, с молитвенно сложенными руками, стояла на коленях Ирис; ее юная душа была до краев полна странным ощущением, вроде того, что охватывало ее, когда она смотрела на портрет матери из белого футляра, только теперь оно не вызывало в ней оцепенения и ужаса, – в присутствии супруга она чувствовала себя абсолютно неуязвимой. А у открытой двери замерла Зигрид, скрестив на груди руки, и во взгляде ее читались гнев, презрение, мука и безнадежность.

– Когда я впервые увидел ее – ту, что покоится ныне здесь, – начал Хохвальд сперва тихо, но постепенно возвышая голос, – когда она первый раз передо мной предстала, тебе, Ирис, вероятно, было несколько месяцев от роду, и она… Она носила в волосах венок из белых роз, как на том портрете, который вручил тебе твой приемный отец. Я все еще вижу, как она вошла в полуосвещенную комнату, где я сидел с твоим отцом… Это был мой первый визит в его дом, ибо Равенсберги только что прибыли в свою резиденцию на зимний сезон из поместья, а я лишь осенью стал офицером после окончания университета… Короче говоря, твой отец принял меня, когда все уже было готово к празднику в большом доме, а его жена еще занималась своим туалетом. У тебя совершенно его глаза, Ирис, его обаятельная натура, его солнечный, веселый характер, его ласковое сердце… То, что в мужском характере могло считаться изъяном, нет, скорее недостатком, придает твоей женственности то очарование, которое солнечным лучом озарило мою жизнь. Мы сидели, болтали и находили много общего, а потом открылась дверь и вошла твоя мать, воплощенная красота, молодость и желание жить – ослепительная для моих двадцатилетних глаз, настоящая Эрленштайн, как Зигрид, только еще красивее. Твой отец, Ирис, представил меня ей, однако посреди веселой речи с ним произошло что-то странное. Он побледнел и не мог дальше говорить – как будто в страхе он указывал на прекрасную головку жены.

«Белые розы, – пробормотал он, – как ты посмела так осквернить белые розы Равенсберга!»

Она дала какой-то легкомысленный ответ, но для Карла фон Равенсберга это оказалось слишком – в сильнейшем возбуждении он быстро удалился, более не обращая на меня внимания.