Белые розы Равенсберга

– Собираешься намекнуть об этом княгине? – попытался уточнить он с сомнением.

Глаза Зигрид полыхнули красным.

– Ирис? – засмеялась она с такой ненавистью, что это испугало Спини. Однако и она ощутила, что выдала себя с головой. – Не лучше ли оставить эту дурочку вне игры? – спросила она колеблющимся голосом. – О ней я еще совсем не думала…

– Это неправда, – прошептал Спини, сверля ее взглядом, под которым она опустила глаза и плотно сжала губы. – Зигрид, держи себя в руках! Помоги мне рыться, копать, искать, чтобы мы свергли с непогрешимой высоты

его

, но

ее

оставь в покое. Разве недостаточно, что мы низринем ее бога? Но ради нас самих – не трогай княгиню Ирис!

– Нет. – Пылающий взгляд Зигрид вдруг застыл, что в свое время озадачило Ирис. – Как я могу ее тронуть, если постоянно приходит эта женщина, говорит во мне и не велит, – произнесла она, будто во сне.

– Какая женщина? – ошеломленно спросил Спини.

– Та, которая держит волосы в руке, – неохотно пояснила Зигрид. – Я видела ее уже пару раз, но только во сне, но с последней ночи она ходит и просто так. И говорит, что мне нельзя вредить Ирис. Но я же ничего и не хочу ей делать – так почему она не уходит? Она стоит рядом с вами…

Спини с опаской осмотрелся, и тут же проснулась его легко воспламеняющаяся вера в призраков – отличительная черта его народа, и ему стало так страшно, что у него зуб на зуб не попадал.

– Та самая женщина, которая тогда, вечером перед свадьбой, явилась княгине в гипнотическом видении и которую она видела рядом с князем? – спросил он с опаской.

– Да, да!.. Хотела бы я никогда больше ее не видеть – она очень похожа на меня, – ответила Зигрид нетерпеливо.

– Странно! Очень странно! – Спини покачал головой.

– Да, странно, – кивнула Зигрид механически. Потом выпрямилась и вернулась к своей прежней манере: – Adieu

[228]

[Прощайте (фр.).]

теперь – до свидания.

Спини охотно продлил бы прощание, однако раздались шаги на лестнице, которые вынудили Зигрид быстро и тихо исчезнуть в комнате. То же самое сделал и Спини – в два-три бесшумных прыжка, как пантера, достиг двери своей комнаты и скрылся за ней.

Зигрид же закрыла дверь на задвижку, сорвала с груди розу – компаньонку той, что была подарена Спини как «знак любви», с отвращением бросила изысканный цветок на пол и растоптала его, потом вымыла лицо и руки, терла и терла их, поспешно и настойчиво, пока ее нежная белая кожа не налилась кровью.

– Ототрется ли когда-нибудь, – бормотала она, глядя на себя в зеркало. – Каждый поцелуй этого отвратительного человека – пятно, глубоко въевшееся пятно! Ради тебя, Марсель, я позволила себя целовать! Он ничего тебе не сделает,

не

донесет. Вот что я купила – фу, как дорого! Разве спрашиваю я, Марсель, виновен ты или нет? Я люблю тебя – и полюбила раньше, чем эта дурочка с каиновым знаком!.. Несет ли на себе каинов знак и дитя? Надо все же пойти посмотреть…

И без долгих раздумий Зигрид поспешила из своей комнаты в другое крыло, в детскую, куда нянюшка отнесла малыша Зигфрида. Он выглядел выспавшимся и чрезвычайно довольным миром и людьми вокруг и держал в розовом ротике ручку слоновой кости от своей серебряной погремушки.

– Ты только погляди, маленький принц, твоя тетя пришла! – удивленно воскликнула дородная крестьянка, ибо Зигрид, не питавшая особенного пристрастия к маленьким детям, держалась подальше от племянника и не выказывала к нему ни малейшего интереса. Но, впрочем, погремушку ему подарила именно она.

– Тетя! Я ему не тетя, – Зигрид мрачно опротестовала сказанное на итальянском, так как в мыслях она все еще вела на этом языке беседу со Спини.

Няня растерянно засмеялась, так как, конечно, ничего не поняла.

– Разве он не славный малыш, мой принц? – спросила она с гордостью, поднимая своего воспитанника. – Милостивой графине хорошо бы увидеть его во время купания – он точь-в-точь как херувимчик у алтаря Богородицы в церкви замка! И такой бело-розовый, как фарфоровая куколка! Совсем как милостивая госпожа княгиня! А она уж такая белокожая, еще светлее, чем милостивая госпожа контесса!

Зигрид совершенно не обращала внимания на эту болтовню, она лишь смотрела на ребенка, который поднял на нее свои темно-синие глаза – глаза Ирис.

– Не могу распознать наверняка, помечен ли он, – пробормотала Зигрид себе под нос. – Но почему же он не должен быть помечен? Он же

ее

ребенок, внук казненной!

И, тихонько вздрогнув, она отвернулась, к огромному удивлению служанки, которая никак не могла понять странное поведение Зигрид.

Тут дверь распахнулась и вошла Ирис – свежая, разрумянившаяся во время прогулки, сама воплощенная юность, грация и счастье.

– Ты здесь, Зигрид? – воскликнула она удивленно. – Но это же большая честь для Зигфрида! – добавила она радостно и доброжелательно, и ни малейшего намека на сцену в комнате Зигрид не прозвучало в ее тоне – все было забыто и прощено.

– Да, я… я заглянула посмотреть, как у него дела… – ответила Зигрид с запинками, неловко. – У него ведь была плохая ночь, да?

– Да, у всех нас была плохая ночь, – ответила Ирис со свойственной ей покоряющей сердца добротой. – Но как хорошо ты сейчас выглядишь, Зигрид, румянец на лице. Ты немного поспала, пока нас не было?

Зигрид провела рукой по своему истертому лицу, отчего оно зарделось еще сильнее.

– Нет, – произнесла она кратко, но с огромным усилием овладела собой.

Марсель никогда не потерпел бы, если б она плохо обращалась с Ирис, – это ей было ясно. И кто знает, что бы в этом случае случилось – не предписал бы он разлуку и ей, ведь он ослеплен и занят этим существом напротив, которое весь мир считает ее сестрой. И Зигрид переборола себя, протянула Ирис руку, опустив глаза, чтобы взгляд не выдал ее, – ледяную, жесткую руку, но великодушная Ирис, без испытаний и без каких-либо условий приняла безмолвное извинение, как она назвала это в своем сердце, сжала холодную ладонь и ласково погладила ее, глядя на Зигрид с милой улыбкой.

– Жаль, что тебя не было с нами, – сказала она, взяв на руки своего малыша, и эта картина могла опьянить красотой любого художника.

«Как Непорочная Дева с божественным Младенцем, еще не знающая о семи мечах

[229]