Любовь

Глава 34

Впрочем, Антонио был не из той породы людей, что после тяжкого удара судьбы все свои переживания удерживают внутри себя. На таких людей посмотришь – и не скажешь даже, что у них что-то не так. После разрыва с Лаидой он, что естественно, испытал новый приступ безумия, ярости и стремления к насилию.

Видя, что с ним происходит, один друг сказал ему:

– Однажды ты поймешь, что на практике все не так плохо, как кажется. Я безумно любил эту женщину – я про нее тебе рассказывал, помнишь. Днями и ночами я не думал ни о ком другом, и чем дольше я ходил за ней по пятам, тем больше я любил ее. Чем больше она обращалась со мной как с дураком, тем больше я сходил с ума, и я просто не мог выбросить ее из головы, пока однажды не заявил себе: «Сегодня – или никогда». Не то чтобы она сделала что-то хуже обычного – напротив, в тот день она была ужасно мила со мной, но я сказал: «Сделай это сейчас, друг, потому что иначе ты потеряешь все, что у тебя есть». И когда она позвонила, я все-все выместил на ней. Конечно же, она меня просто так не оставила – искала подходы несколько дней и даже пару сцен со слезами закатила. Но я молвил свое последнее слово. Но знай, когда я решил с ней порвать – я думал, у меня крыша поедет; казалось, что я вот-вот спячу. Однако, как ни странно, в тот самый момент, когда я принял решение порвать с ней – пойми меня, я

действительно

принял это решение, это была не просто блажь, – в тот самый момент я почувствовал себя совсем другим человеком. И, естественно, я был чертовски несчастен, но это несчастье оказалось вполне себе терпимым, что-то наподобие огорчения в детстве, когда тебе вырвали зуб и десна теперь болит, но все равно ведь понимаешь – это пройдет, пройдет. Я говорю это все не трепа ради – я сужу из личного опыта, так что послушай-ка меня, Дориго, подумай хорошенько обо всем – и посмейся при мысли о том, как много она отняла у тебя – и как все это ушло впустую.

Вот что сказал ему друг.

Но после размолвки Антонио не почувствовал себя новым человеком. Он не хотел смеяться. Он чувствовал себя еще хуже, потому что до сих пор, по крайней мере, была надежда. Ежедневные ссоры, ожидание, тревога, телефонные звонки заполнили его существование. Они несли смысл, будучи проявлениями энергии жизни. Теперь ему ничего не оставалось, как снова и снова прокручивать в голове одни и те же дурные мысли. От них не было спасения, потому что он ни на секунду не забывал о ней: о том, какой она была, как говорила, как ходила, как смеялась. О каждой мельчайшей детали этой необыкновенной девушки, уничтожившей его, он не мог забыть.

В этом мрачном настроении Антонио пытался ухватиться за любую возможную поддержку и поэтому решил поискать Пьеру, подругу Лаиды, однажды пришедшую навестить ее в больницу. Антонио случайно оказался там в то же время, и Пьера показалась ему одновременно умной и симпатичной девушкой. Позже Лаида сказала ему, что у Пьеры много лет был «дружок», старый, но ужасно богатый, и что она по-идиотски потеряла его, позволив ему застукать себя в постели с кем-то другим. Ну что ж, может, Пьера смогла бы ему как-то помочь? Если она согласится – и если ему захочется попробовать, – возможно, она окажется более интересной и приемлемой, чем Лаида, и поможет ему забыть Лаиду хотя бы на время. К слову, за несколько месяцев до текущих событий Пьера позвонила Дориго, чтобы сказать, что у нее есть шуба на продажу, и назвала ему свой номер телефона.

Они договорились поужинать в ресторане, но как только Антонио увидел ее, он понял, что даже думать о ней как о замене Лаиды было нелепо, и его отчаяние стало еще сильнее, чем раньше. Сидя напротив него в модном ресторане, Пьера озадаченно смотрела ему в глаза.

– А теперь, – сказала она, – могу я спросить, зачем вы мне позвонили?

– Я не знаю, – ответил он, вновь спустившись на землю. – Может быть, потому, что вы из тех, кто мне нравится.

– А я думаю, вы хотите что-то выяснить.

– Выяснить? Насчет чего?

– Насчет Лаиды. Вам не нравится, что больше года вы выставляли себя полнейшим дураком в глазах всего города.

– Всего… города?..

– У вас все еще остались какие-то сомнения на этот счет? – Она рассмеялась. – Да, вы, конечно, тот еще дурак. Идиот! Кретин! Я могу еще много слов придумать. Ох, ну ладно, не смотрите на меня так. Знаете, вы ведь и вправду редкостный чудачелло. Я, как увидела вас в больнице – там еще был ее дружок, тот, с овечьей мордой, как его звали-то?..

– Марчелло?

– Он самый, точно! Да, вы тоже были там, и смотрели на нее так, будто над головой у нее нимб завис. Она все называла вас дядей, и я тогда подумала: «Господи, он что, взаправду не понимает, что происходит? Неужто он такой тупой?»

– Клянусь, я…

– Я знаю, вы верили ей. Вот поэтому-то такого дурака, как вы, еще поискать надо. Подумать только, вы даже нашли меня – и, наверное, сейчас хотите услышать, что у Лаиды неподдельный нимб. Что она всегда любила вас и была вам верна. Слушайте, вы очень хороший человек, Дориго, но вы ужасно наивный. Клянусь, в бредни Лаиды не поверил бы и безусый юнец.

Антонио замолчал, пораженный болью, прозвучавшей в ее словах.

– Я помню, как впервые увидела Лаиду. Я отправилась в «Дуэт» с сутенером – да, я шлюха, и у меня, как и у других порядочных шлюх, имелся сутенер; я его содержала. Так вот, там я увидела одну девицу, отжигавшую под рок-н-ролл. С длинной копной черных волос до плеч – и с великолепнейшими ногами. О, будь у меня такие ножки, как у нее, и такие же прекрасные длинные бедра! На ней была маленькая воздушная юбочка, а под ней – совершенно ничего, ни клочка ткани, и, когда она раскручивалась в танце, подол вздымался, и весь зал возбужденно галдел. Я помню, эта бродяжка Фоста тоже была там, и Фоста представила нас друг другу, а потом подошла и села за наш столик. Что ж, если хотите знать, мой сутенер лег с ней в постель той же ночью, и я бы предпочла не рассказывать вам о всех тех отвратительных вещах, что они на пару вытворяли. Вы по-прежнему страдаете, дурень этакий? Все это для вас смерти подобно? Может, мне остановиться?..

– Не нужно. Может, так даже лучше. Продолжайте, Пьера.