Любовь

Но разве не странен, не смешон тот факт, что эти мысли начали одолевать Дориго в, страшно подумать, пятьдесят лет? Он знал, что для большинства его сверстников это был отработанный чувственный пласт, – они более не задумывались о подобном, и если и занимались любовью, то не делали из этого проблему. А он – он никогда не принимал этих вещей всерьез. Он походил на человека, проходящего перед красивой витриной с равнодушным взглядом; осознание того, до чего прекрасные вещи были выставлены в ней, посещало его много после. Торопясь назад, он, конечно же, видел лишь опущенные шторки и выключенные лампочки. Он гордо прошествовал мимо, не принимая содержимого витрины всерьез, – и теперь платит за свою нерадивость сожалением, завистью, муками от того, что у него слишком мало времени впереди, одиночеством.

Напряжение спало, объявлено перемирие. Лежа на спине, со скрещенными у себя на груди руками, Лаида вкушает свой чистый сон. А Дориго сидит рядом с ней, гладя кончиками пальцев ее бедро – длинное, крепкое бедро балерины, оттанцевавшей все свои рок-н-роллы. Он гладит дерзкую ее ногу, сплетавшуюся с ногами множества других самцов. Теперь распутству конец… если, конечно, это было распутство; в этом он еще не разобрался. В его голове снова возникает идея, в течение многих месяцев вытесняемая его болезнью.

Он думает о себе как о маленьком гладком камешке, привязанном к веревочке и раскачивающемся все быстрее и быстрее – и раскачивает его ветер, осенняя буря, отчаяние, любовь. И, бешено раскачиваясь, он больше не осознавал, какой формы он был; он превратился в некий плавно движущийся круг.

Он был рыцарской лошадью, и в какой-то момент арена начала бешено вращаться вокруг него, все быстрее и быстрее, и подстегивать его стали Лаида, осень, отчаяние, любовь. Конь, кружившийся так быстро, потерял очертания коня – он превратился в трепещущую белую гирлянду, в полощущийся белый занавес с золотой бахромой. Он больше не был самим собой, став какой-то неведомой никому зверушкой или даже явлением, и на нем нельзя было удержаться, потому что он никого, кроме себя, более не слушался. Он сам несся сквозь этот шквал, и для него не существовало уже ничего, кроме Лаиды и ужасающей скорости, в чьих объятиях он даже не мог видеть мир вокруг. Вся остальная жизнь перестала существовать, ее больше не было, ее

никогда

не было, разум Антонио был полностью высосан из него из-за нее, из-за этой дикой скачки – и это было больно, это было ужасно; никогда еще он не менялся так быстро, никогда еще он не был таким

живым

.

Но теперь турнир остановлен, и камень, привязанный к шнурку, тоже остановлен, конь принял форму коня, а камень, привязанный к шнурку, висит неподвижно, и наконец-то можно разглядеть, что это всего лишь камень. Антонио больше не несет буря, Антонио остановился и снова стал Антонио, и он снова начинает видеть мир таким, каким мир являлся ему раньше.

Он оглядывается в ночи. Боже, что это за высокая темная башня нависает над ним? Старая башня, всегда спрятанная глубоко в его душе, с тех пор как Антонио был мальчиком. Совсем недавно, кружась в вихре, он умудрился совершенно забыть об этой ужасной башне – скорость вымела все мысли о ней из его сознания. Но как же можно забыть что-то настолько важное, самую важную вещь из всех? Теперь она снова рядом, такая же страшная и таинственная, как и всегда; теперь она будто бы даже чуть-чуть повыше, чуть-чуть поближе. Любовь заставила его совсем забыть о существовании смерти. Почти два года он ни разу не вспоминал о ней. Смерть была для него как миф – для него-то, человека, ныне пропитанного чувством смертности насквозь, до костей, до крови! Такова была сила любви – и вот теперь, ни с того ни с сего, громада смерти вновь воздвиглась перед ним. Ее тень накрыла дом, накрыла и район, и город, и весь мир – и стала медленно приближаться.

Но тем временем, глубоко спящая и не подозревающая о вреде, уже причиненном ею (равно как и о вреде, что только предстоит ей причинить), Лаида парит поверх моря крыш – над слуховыми оконцами, террасами и башнями Милана. Она – юное, крохотное, голое создание, нежное и светлое перышко, невесомая пылинка плоти – или все-таки души? – несущая в себе дражайшую, несбыточную мечту. Сквозь слои тумана розовые отблески уличных фонарей, все еще горящих, ласково освещают ее, заставляя сиять жалостью и тайной. Это ее час, пусть ей о том невдомек. Для Лаиды настал великий час жизни. Завтра, возможно, все будет так, как раньше, и она вновь посеет в себе зло и стыд. Но сейчас она на звездный миг вознеслась над всеми, она – самое прекрасное, самое драгоценное и важное, что только есть на свете. Но город спит, и улицы пусты, и никто – даже Антонио! – не поднял глаз, чтобы запечатлеть ее в этом блистательном, триумфальном мгновении.

Эта книга завершена. В серии Эксклюзивная классика есть еще книги.