Любовь

Увы, он излечился. Его ад закончился. Она спит рядом с ним. «Казалось бы, нужно скакать от счастья», – думает он. Увы. Усталость, опустошенность, меланхолия, один из тех всепоглощающих приступов меланхолии, что обычно овладевали им, когда он был мальчиком, с наступлением темноты – вот что он чувствует. Прежде эта острая тоска была связана с будущим – с бесконечными годами впереди. Но теперь-то глупо думать о предстоящем – уже видна эта дверь впереди, в конце жизненной дороги, пока еще закрытая дверь, распахивающаяся во мрак. И нет больше ни безнадеги, ни ревности, ни тревог – но и буря улеглась тоже. Буря по имени «молодость», яростная и судорожная, пронизанная вспышками огня, буря по имени «жизнь»… она улеглась. И сейчас, именно сегодняшней ночью, в тот самый момент, когда Лаида, воспрянув на миг ото сна, заговорила, его молодость кончилась. Прогорел последний участок фитилька его молодости, странным образом неохотно протянувшийся до отметки в полвека; пламя угасло под проливным дождем, музыка достигла финальной ноты – выхода на бис не будет. И все, что осталось, – усталость, опустошение, одиночество.

А как же женщины? Как же они – те, на кого Антонио столько лет обращал всерьез внимание лишь как на объекты утоления похоти? Кем была для него Лаида, если не средоточием в одной-единственной женщине желаний, вызревавших в нем многие лета и не находивших реализации? Он так и не нашел в себе смелости удовлетворить их. Женщины, с которыми он встречался, казались ему недосягаемыми, о них не стоило и думать, и в результате они игнорировали его. Они не игнорировали других мужчин. Другим мужчинам, его друзьям, эти неприкасаемые существа улыбались и говорили да. Его друзья, не придавая особого значения этому происшествию, рассказывали ему о чудесной девушке, встреченной в баре, о танцовщице, о модели; рассказывали ему, как они подцепили ее, пригласили на ужин, а потом в постель, как будто все это было проще простого. Он тоже видел этих девушек, встречался с ними, хотел их, но каждый раз говорил себе, как это нелепо, что у него ничего не выйдет. Он проходил мимо них, так и не осмелившись попробовать, сдерживаемый скорбным чувством достоинства, – и в какой-то момент стало слишком поздно.

Это так просто. Это игра. Даже сногсшибательно красивые девушки проигрывают в ней. Но нужно знать, как это делается. Он никогда не знал. Стоит ему заговорить с ними, и они кажутся скучающими и раздраженными; стоит ему взглянуть на них, и они тут же отворачиваются. Так было всегда. Особенно с теми, кто нравился ему больше всего. Кое-какие иногда казался дружелюбными; возможно, даже готовыми на все. Но никогда – те, что ему нравились. Ни в коем случае – дерзкие курносые дивы пригорода, неуклюже-грациозные хитрые девицы с наметанным взглядом. Он привык видеть их с другими мужчинами: в обнимку с другими мужчинами, за едой с другими мужчинами, за рулем с другими мужчинами. Но если он смотрел на них, они раздраженно отворачивались – так было всегда. Кто были те мужчины-счастливцы? Миллиардеры, кинозвезды, Аполлоны? Нет. Они были самыми обычными мужиками, ничтожествами, с большими животами, неспособными обсуждать что-либо, кроме футбола, вульгарными, к тому же некрасивыми,

еще более

некрасивыми, чем он сам. И все-таки они знали какой-то подход – и одна мысль об этом распаляла в Антонио такую злость, возносила к таким высотам жалости к самому себе!.. Но горечь, терпко-острая и нестерпимая, прошла. Он ведь понимал – момент упущен; слишком поздно сокрушаться.

Глядя на мужчин своего возраста, он всегда задавался одним вопросом, полностью осознанным лишь сейчас:

с кем они занимаются любовью?

Судя по их разговорам, их уверенности в себе, их скрытому презрению к девушкам легкого поведения, у них, должно быть, были миллионы доступных вариантов. Его особенно поражало то, что большинство мужчин, как только они встречали желанную женщину, рассматривали ее как добычу, а не как существо, подобное им самим, с миром интересов, желаний и забот, столь же важных, как у них самих. Для них женщина – просто тело, инструмент для наслаждения; они

физически

не могли воспринять ее как-то иначе, видели такое отношение чуть ли не долгом – и несказанно поражались, если по какому-нибудь совершенно невыносимому капризу женщина отказывала им. Именно убежденность в самих себе как в чем-то

нужном

женщинам придавала им силы и способствовала успеху. Для Антонио – всю свою жизнь знавшему лишь безразличие, и в редчайшие минуты, когда настроение «ах, была не была» овладевало им, утыкавшемуся лбом в стену, – самым удивительным казалось то, как сами женщины воспринимали эту неполноценность собственного статуса; как их вполне устраивала роль объектов. Да, их телами наслаждались часок-другой, но они будто были счастливы и даже горды тем, что ради этого ничтожного времени кто-то мог за ними подолгу ухаживать. Они же не могли не понимать, что похоть – единственное, что движет мужчиной; и едва похоть будет утолена – их выбросят, как ненужную ветошь! Получив от них то, что требовалось, мужчина, следуя древней и возмутительной традиции, будет презирать их… думать о них как о легкодоступных шлюхах. Антонио никогда не мог понять – и здесь его негодование смешалось с завистью, – почему же женщины готовы были молчаливо признать, что они принадлежат к низшей расе, и позволяют обращаться с собой, как с рабынями? Но, по крайней мере, теперь он прекрасно понимал, почему, когда особые обстоятельства нарушали обыденный уклад и мужчина влюблялся, а женщина, следовательно, заполучала власть, – почему для нее было так неизбежно и разумно заставить мужчину страдать, пусть даже ненадолго. Это была обоснованная плата за все те унижения, каким род мужской подвергал ее саму и всех, кто подобен ей, долгие века напролет.