Любовь

уверена, что содержимое коробки – для нее, что внутри – чудесные подарки. Неизвестно, какие именно, но они определенно желанные, самые лучшие. И никто не торопится развернуть этот дар, но девочка принимает правила игры – вот почему у нее на мордашке эта особенная улыбка. До чего же она счастлива, спокойна и доверчива в этот волшебный момент! Сама жизнь преподнесла ей этот огромный сюрприз, нужно лишь перерезать ленты, развернуть бумагу, и все сразу станет ясно. Разумеется, для такой милой девочки припасены великолепные дары: беззаботная юность, наряды, развлечения, счастливая любовь, возможно, слава и богатство, дом с садом в солнечном краю, любящий и преуспевающий муж, долгая-предолгая череда счастливых весен. О, сокровища жизни!..

Но на самом деле – вот они, эти дары, уместившиеся в спальне на третьем этаже дома на улице Скьяссери: дешевая мебель, ежедневные хлопоты, письма от мужиков, держащих в уме лишь одно, баночки с кремами, платья в шкафчике, воспоминания о множестве незнакомцев, борьба за выживание, поездки на такси с одной миланской окраины на другую, ложь по телефону, тайные свидания… Раздеться, одеться, снова раздеться… Молодость-то уходит. Одиночество незаметно подкрадывается… Вокруг улыбки, но за ними – одно только желание обладать ее телом, извлекать из него наслаждение. И никуда не деться притом от осуждения и презрения, скрытых до поры за рюшечками комплиментов. Но вот-вот, уже завтра, она

отцветет

– и тогда ей обо всем заявят в лицо. Один человек, может, и любит ее по-настоящему, но она его не выносит, он для нее – морока, тяжелый крест. Она изменяет ему, низводит его в ничто с патологическим удовольствием. Она знает, что правда о ней так или иначе раскроется, она это прекрасно знает – но паутина лжи прочнее ее натянутых нервов, и поэтому она несется вперед среди огней, смеха и шума, а вокруг нее – город, своим напомаженным маленьким хлыстом подстрекавший ее бежать быстрее; вокруг была холодная, черная, туманная, некомфортная среда города.

Когда-то, давным-давно, девочка подняла глаза с робкой, озорной улыбкой. «Пока что мне нельзя открыть коробку, – сообщала эта улыбка, – но я умная, и я знаю, что внутри, я знаю все те милые вещицы, что в нее уложены, наперечет». О, если бы она только могла знать! Теперь ребенка не стало, его не было уже давно, и на его месте было некое существо, выглядевшее как молодая девушка, но не являвшееся таковой – потому что существо слишком много знало о цене любви; внутри существо больше походило на старуху с изможденным дряблым лицом, параноидально озиравшуюся по сторонам, но упрямо продолжавшую идти навстречу финальной черте, где жизнь наконец-то оборвется.

Антонио возвратился к себе домой. Его гнев, к сожалению, утих, опустилась ночь, люди, отработав положенное, разошлись по домам, окна гасли одно за другим, никто не ведал о его беде. Лаида пришла к нему на работу около восьми, прямо с улицы, не заглянув домой и не увидев записки – так она уверяла. Но ложь ее была очевидна – последняя в их истории.

– У тебя же есть кто-то? Какой-то мужчина за всем этим стоит?

Она кивнула: да. Антонио сидел за столом. Она подошла к нему, втиснулась рядом и прижалась к нему всем телом – даже ногами.

– Послушай, – сказала она, – я буду сидеть дома по вечерам. Я сделаю все, что ты мне скажешь. Можешь даже запирать меня и забирать ключ.

Теперь он лежал, глядя на зловещие трещины-«семерки» в потолке, а в его памяти еще стояло ее бледное, перепуганное лицо. Этот миланский алтарь, мираж цветущей юности, созвездие близости, символ живительных ласк – все рассыпалось, рухнуло.

– Нет, – ответил Антонио, – теперь в этом нет никакой нужды. Я буду помогать тебе еще ровно два месяца, завтра как раз вышлю очередной чек. Потом – все. Надеюсь, ты все-таки поняла, как обходилась со мной.

Она снова кивнула.

– Уходи сейчас же, – сказал Дориго, – у меня срочная работа.

Он держался достойно, без сцен.

– Оставь меня одного, прошу, – добавил он. – У меня жесткие сроки. Надо успеть.

Словно эта дурацкая работа значила больше нее; словно их прощание было лишь формальностью, и завтра они сойдутся вновь. Но он больше не увидит ее. Древний, сумрачный Милан готов поглотить ее, втянуть обратно в свое лоно, она сгинет в его лабиринтах. Мелькнет в стеклянной двери улыбка маленькой хулиганки, а потом в толпе у входа в «Дуэт» ее силуэт сольется с гулом рок-н-ролла. Их отбросит друг от друга навеки, меж ними разольются моря и воздвигнутся горы, а занавес из тьмы и молчания разделит их окончательно. Нет вещи, не напоминающей о ней, – трещины на потолке, номера «Микки Мауса», кресло, ваза с лавандой, деревянная фигурка на полке, фасады домов за окном – все дышит ею и пропитано ею. Без нее жизнь теряет смысл: работа, разговоры, обеды, одежда – все зазря, все такое глупое. Внутри что-то треснуло, и наружу вот-вот хлынет порывистый слезный шквал.

Да, заурядная история, банальная, нелепая, жалкая. Так и должно было кончиться. Ну же, выше голову, до завтра… Пожалуйста, не делайте из этого трагедии – гляньте в зеркало, поправьте галстук… посмейтесь, если станет легче… Добрых вам снов!

И все же для Дориго это, наверное, самый важный час в жизни – схождение в ад. Горести вроде болезни, несчастья или заключения в тюрьму не ускользнули бы от внимания его близких – и к нему непременно пришли бы на помощь. А тут помощи не дождешься. Хотя его беда не ограничивается простой беспомощностью. Антонио Дориго повержен, растоптан, опустошен до глубин души своей; он вывалян в грязи и буквально вышвырнут за дверь пинками. Ни от кого не дождешься сочувствия.

«

Неужели ты позабыл, сколько тебе лет? Со своими жалкими силами ты вызвал на бой дикую энергию девчонки, рвавшейся штурмовать жизнь? Ввязался в чужую игру – и она, что ожидаемо, оказалась тебе не по силам? Ты вообразил, будто снова можешь стать молодым? А ведь тут требовалось совсем иное, другое лицо – не твое. Но итог подведен, и счеты сошлись. Двери захлопнулись, остались лишь одиночество, пустота, безмолвные рыдания, никому не интересные. Вот ты и прибыл на конечную станцию – глупец, мнящий о себе невесть что

».

Тревога черным валом накрывает его, слезы душат. Где она сейчас? По асфальту внизу мчатся машины. У постели – телефон, выслушавший столько слов. Теперь он – не посредник, а

предмет

: черный, постылый, ненужный, безгласный,

мертвый

.