Любовь

– Сегодня не получится. У тети, к сожалению, снова очень болезненный приступ.

– Тогда послушай: подожди меня в этом баре, я подъеду через пятнадцать минут.

– Нет, мне очень жаль, но мне нужно срочно возвращаться.

– Я не займу у тебя больше этих же самых пятнадцати минут.

– Извини, но нет. Ты что, не слышишь, что я говорю? Мне нужно идти.

– А сделай-ка вот что – это по тебе точно не ударит. Назови мне номер телефона, с которого ты сейчас звонишь.

– Но это же общественный телефон.

– Какая разница! Номер-то у него есть, или нет? Обычно в барах прямо на аппарат наклеивают бумажку с циферками. Ну так назови, черт бы тебя подрал, эти цифры!

– Ты на меня давишь. Мне это не нравится. Что ты задумал?

– Хватит увиливать. Ты опять врешь. Ты совершенно точно не там, где говоришь. Я задумал… а знаешь, что я задумал? Я по горло сыт твоими глупыми сказками. С чего ты решила, что сможешь вечно водить меня за нос, как распоследнего дурака?

– Если ты чем-то там сыт по горло, то я ничем не могу тебе помочь. – Сказав так, Лаида бросает трубку. Однако голос у нее на последних словах заметно задрожал. Да, какой-то призрак ее былой дерзости все еще дает о себе знать, но по всему прочему ясно – твердь уходит у нее из-под ног. Уже несколько дней она ведет себя неуклюже, и кажется, что-то ее постоянно отвлекает. У нее не хватает времени, чтобы хорошо организовать защиту, ее воля ослабевает, она лихорадочно пытается залатать дыры, открывающиеся то тут, то там, но сама уже не верит в успех. Она понимает, что это закончится для нее плохо или даже

очень

плохо, но что делать, она не знает. Это уже не та гордая Лаида, что шла по жизни самоуверенной походкой, нынче она – девица растерянная и зашуганная. Она все еще барахтается, надеясь не утонуть, но уже не верит, что спасение придет. Но что же вызвало такую перемену? Она влюбилась? Или виноват ее прежний мир? Она, конечно, попыталась вырваться, забраться куда-то повыше, но властного зова привычки просто так не ослушаешься…

Антонио переполнен гневом, яростью, ненавистью, азартом борьбы. Отчаянный и бурный ветер несет его на своих крыльях. Это – сама Жизнь; он этого не замечает, и тем не менее он никогда не переживал столько всего за несколько коротких часов. Разбитый, униженный, обманутый, преданный – и все же живой; идиот, простак, жалкий потешный тип, растоптанный юной вертихвосткой мужичонка – но до чего же живой! Сползая к краю пропасти, он яростно сопротивляется, цепляется даже и за соломинку; впервые за все время он

отчаянно борется.

Он выходит из дома, едет в контору, на одном дыхании принимается за работу, обедает в компании друзей – уже много месяцев Антонио Дориго не был столь весел и уверен в себе. В половине двенадцатого он прощается с ними и вновь мчится к Лаиде домой – но ее там нет, не оставлено никаких следов, никаких сообщений.

Он роется в шкафу, раскладывает на кровати два письма: Марчелло и этого, как его там… К ним он присовокупляет записку от себя: «

Выбор за тобой: не ночуй где попало; позволь мне приходить, когда я захочу – в любое время дня и ночи; не убегай куда-либо ночью без меня. Иначе дружба врозь

».

В эту ночь он даже умудряется более-менее нормально поспать – возможно, это по милости выпитого виски. Так или эдак, это первая ночь, когда Антонио Дориго взял свое от сна. И утром он просыпается полным энергии – ему все по плечу, он взбешен, он одержим. Он покажет ей, где раки зимуют, этой дряни. Наконец-то он понял, как нужно обращаться с дамочками вроде Лаиды. Отвратительная девка, бессовестная девка, ни чести, ни совести, ей самое место – на панели в холодный день; и ведь она вернется туда все равно – выжатая, растерявшая красоту, больная всем, что только можно подцепить, и пусть она там вертит задом, под свист пьянчуг, борясь за жалкие пять тысяч лир.

Он снова мчится к Лаиде домой, оглядывается вокруг: ему хватило бы и пустяка, маленького знака. Но знака нет. Она не приходила сюда, не появлялась, и эти письма, что оставлены на кровати, лежат нетронутыми.

Он рвет свою первую записку, пишет вторую: «

Теперь между нами все кончено по-настоящему. Надеюсь, мне не нужно объяснять причину? Ключи у консьержа – всего наилучшего. Прощай

».

В спальне все еще лежат эти два письма. Оставить все как есть? Стыд, да и только. Он убирает их назад в конверты, отворяет шкаф, упрятывает их назад в коробку.

Но тут его снова охватывает желание узнать больше. Может быть, главный секрет хранится где-то тут же, неподалеку? Нет, оно того не стоит. Того, что он успел найти, вполне достаточно. Но руки сами тянутся, с ними не совладать. Ага, вот пластиковая папка с фотоснимками. На них – она. Какой она была? Где она бывала – и кто был с ней? Выпадает фото размером с почтовую открытку. На нем – девочка семи-восьми лет в неказистом платьице из чесучи, претендующем на фасонистость. Так странно ее видеть ребенком. Она – и ребенок. Может ли этот ребенок быть ей? Точно ли это Лаида?..

Фотография запечатлела фрагмент городской среды: часть тротуара и цокольную часть фасада какого-то длинного здания, протянувшегося в незримую перспективу. В стене, прямо над асфальтом, виден заделанный проем вентиляции подвала. Рядом – отчетливо выведенные белой краской указатели, типичные обозначения запасных выходов из бомбоубежищ времен войны. Очевидно, снимок старый, так как сейчас в Милане почти не встретить подобных напоминаний о войне. Камера расположена близко к ней, и девочка смотрит немного вверх, встречаясь взглядом с фотографом. Одета она в просторное шерстяное платье, в руках – крупная кукла или плюшевый медведь, толком не разобрать. Темные волосы собраны наверх и повязаны светлой лентой, но непослушные пряди все равно выбиваются тут и там. Лицо кругловатое, по-детски припухлое. Во взгляде, направленном в объектив, читается озорнинка – и наивная, и хитрая. Словно девочка задумала что-то сказать… Что же? Антонио хочет разгадать эту улыбку – в ней заключено точное, нежное и чистое выражение, – но ее суть остается загадочной, непознаваемой.

Да, это Лаида, еще юная и не познавшая жизнь. Она выглядит так, будто незадолго до снимка ей принесли какую-то огромную коробку. Но открывать не спешат – будто дразнят! Она

уже