Любовь

Глава 33

…Ну а затем все произошло быстро и незаметно – как и должно быть, когда долго ожидаемое несчастье внезапно предстает перед человеком в натуральном виде, чуть ли не соблюдая канцелярские формальности, и сердце с трудом постигает это.

Экс-лейтенант Имбриани позвонил Антонио в офис на следующее утро. Его голос звучал довольно удрученно – может, из-за сделанных им прогнозов, опровергнутых реальностью.

Приют существует, и больная тетя – тоже, но старшая медсестра недвусмысленно исключила любую возможность ночного ухода со стороны родственников. Никому из членов семьи не разрешалось находиться в приюте ночью. Девушка, подходящая под описание Лаиды, приходила пару раз с пожилой женщиной днем, в положенные часы посещений. Вот и все.

– Мне продолжать расследование?

– Нет, спасибо. Теперь я знаю то, что мне нужно знать.

Гром среди ясного неба не грянул, но Антонио охватила какая-то напряженная экзальтация; почти невероятная экзальтация любви, особенно несчастной – до того сильная, что с самого начала этой заварухи он боролся с грозящей ему катастрофой с какой-то яростью. Он чувствовал себя почти освобожденным. Антонио вспоминал, что почти то же самое происходило во время войны, с первым шквальным огнем – в тот момент ожидание и страх перерождались в энергию, в напряженную холодную энергию.

Лаида набирает его номер около одиннадцати утра. Она объясняет, что ночевала у тети и, чувствуя себя совершенно измотанной, планирует немного поспать. Завтрак у нее намечен у сестры.

– Значит, и сегодня мы не увидимся? – спрашивает он.

– Не знаю, – отвечает она. – В принципе, ты мог бы подъехать за мной на улицу Скьяссери.

– Во сколько?

– Около половины третьего.

– Хорошо, но прошу, не заставляй меня ждать, как ты обычно делаешь.

Будь проклята эта улица Скьяссери, это бесконечное движение людей по тротуару напротив – он навсегда запомнит это. Однако вслух он ничего не говорит. Антонио жаждет встречи, чтобы высказать ей в лицо все, что накопилось, сорвать маску. Он испытывает к ней ненависть, искренне желает ей смерти, представляя, как душит ее, вдавливая большие пальцы в нежную кожу ее шеи, наслаждаясь видом разверстого в агонии рта с ладными мелкими зубками.

Но спустя час Лаида звонит снова. Встреча в половине третьего не состоится. Ей необходимо срочно вернуться в приют, состояние тети ухудшилось, Антонио должен проявить понимание… Ей самой, Лаиде, приходится нелегко – жить такой жизнью и днем, и ночью!..

– Знаешь, мне кажется, ты слегка ломаешь комедию.

– Какую еще комедию я ломаю? Посмотрела бы я на тебя! Интересно, вот как бы ты себя чувствовал в этом приюте, совершенно один!..

– Нет, знаешь, ты реально ломаешь комедию. Делаешь из мухи слона. Я думаю…

– О, Антонио, не говори так. Я ужасно устала, у меня болит голова, и если ты еще будешь меня упрекать, и всякие гадости говорить…

– Ладно, я тебя услышал: сегодня мы снова не увидимся.

– Ну, помилуй. Можно попросить тебя о маленьком одолжении? Не мог бы ты ко мне домой зайти около половины четвертого? Пиччи тоже голоден, он, бедняжка, не ел со вчерашнего дня. В холодильнике есть фарш. А потом ты подожди меня – я либо приеду, либо позвоню в четыре.

– Я прекрасно представляю, как ты приедешь.

– Клянусь, если будет хоть малейшая возможность, я обязательно приеду… Если бы все зависело только от меня.

В половине четвертого Антонио Дориго входит в ее квартиру. Пиччи немедленно набрасывается на еду. На улице – один из первых солнечных дней в году. Весной это назвать нельзя, да и появись весна во всей красе, она бы не произвела на Антонио никакого впечатления. Просто закончилась зима. Естественная смена сезонов.

Он осматривает квартиру, разглядывая глупые и милые вещицы, напоминающие об ушедших днях: куклы, статуэтки, серьги, флакон духов, желто-оранжевое платье, зеленое платье с цветочным принтом, красное платье… Он открывает дверцу шкафа, осторожно касается рукава желто-оранжевого платья, гладит его, вдыхает аромат и даже целует – благо, никто не видит. Это ведь в последний раз. Этот раз – абсолютно точно последний.

И тут ему приходит в голову мысль, что в нижнем отделении шкафа Лаида хранит фотографии и письма. Лезть туда – неприлично, так? Но ведь обращать внимание на такие нюансы в его положении – надо полагать, верх глупости.

Он находит коробку с этими памятными вещами. Садится на кровать и начинает рассматривать и читать. Он находит странное, незаконченное письмо, адресованное загадочному Стефано Долья. Это была попытка возобновить старые отношения?

«

Да

, – пишет она, –

ты водил меня в рестораны, устраивал прогулки, но из раза в раз ничегошеньки не менялось. Ты говорил только о работе и только с друзьями, а мне и рта открыть не дозволял. Ты сам знаешь, как сильно я была тогда влюблена в тебя! А эти сцены ревности с твоей стороны – что они давали мне, кроме боли?..

»

«

Если двое любят друг друга

, – продолжила она, резко меняя тон, –

то их чувство основано на доверии. Ты же относился ко мне, как к проститутке – видимо, для тебя я была всего лишь

…» И все; многоточие – и далее ни строчки.

Антонио взял другое письмо, подписанное неким Танни. Оно – из того периода, когда Лаида лежала в больнице. Это ответ на какое-то ее послание – вероятно, очень эмоциональное. «

Твои строчки, любовь моя, пробудили во мне неслыханный трепет – да, моя чарующая Лаида, как только позволит работа, я прикачу в Милан – прямо к тебе. До скорой встречи, целую, обнимаю!

»

Он также обнаруживает письма Марчелло, которых, вероятно, около десятка. Но Антонио достаточно и одного. Марчелло сообщает ей из Модены, что забронировал для нее номер с двумя кроватями в отеле Фонтерана. «

Учти, сразу предупреждаю, что сейчас мы работаем на стройке в режиме нон-стоп, поэтому я не смогу проводить с тобой каждую ночь…»

Затем он переходит к лирике:

«Не могу выразить, моя дорогая, с каким волнением и желанием я думаю о твоих жарких объятиях, о каскаде твоих темных благоухающих волос, о дрожи твоих нежных грудей, об огне твоих бесконечных поцелуев, о твоих объятиях, от которых захватывает дух…»

Раздается телефонный звонок.

– Привет! Давно ты дома?

– Ну, наверное, около получаса.

– Ты покормил Пиччи?

– Покормил. Ты где?

– Я все еще в том баре у приюта.

– И не зайдешь домой?