Любовь

Глава 25

– Послушай, – сказала она, когда они оба ехали в машине через крепостные стены Порта Венеция, направляясь в квартиру Корсини; день был солнечный, но душный и дождливый, как и большинство летних дней в Милане. – Я хочу попросить тебя об одолжении, и я умоляю тебя от всего сердца – не говори нет.

– Если смогу – то, конечно, помогу.

– Ты сможешь, и все это ужасно важно для меня. Ты знаешь, я сейчас уезжаю на небольшой отдых. Мне это действительно нужно, воздух Милана всегда был вреден для меня.

– Я помню. Ты говорила, что будешь где-то недалеко от Сассуоло, не так ли?

– Да, Рокка ди Фонтерана.

– Бывали там раньше?

– Четыре года подряд. Мать всегда брала меня с собой.

– Так что за услуга?

– Отвези меня туда, хорошо? Ну пожалуйста. Если ты это не сделаешь, как я одна с чемоданами управлюсь? Куча сумок, плюс мой песик!..

– Естественно, Марчелло тоже будет там? Твой ненаглядный Марчелло.

– Хватит называть его «моим ненаглядным»! Ты же прекрасно знаешь, он для меня как брат. К тому же он работает на стройке в десяти километрах от Модены. В самом лучшем случае он навестит меня пару разочков за две недели.

– Признай, тут есть над чем задуматься: парень лет двадцати пяти явно крутится рядом не ради чтения стихов, и, насколько я понимаю, он далеко не импотент.

– Ничего загадочного тут нет. Не веришь – твои проблемы. С тобой-то бесполезно быть честной. Если хочешь знать, с тех пор как мы встретились, я ни разу не была у Эрмелины. Позавчера она звонила: какой-то немец уже несколько месяцев мечтает со мной познакомиться. Она назначила мне вечернее свидание, а я даже не пошла.

– Где должна была пройти ваша встреча?

– В баре «Конти».

– И ты ее не предупредила?

– Мне наплевать. В общем, ежели не хочешь меня провожать – не надо, найду кого-нибудь повежливее.

– Я разве отказываю? Хорошо, отвезу.

– Нет уж, ты мне уже надоел с этой историей про Марчелло. Ты б лучше похвалил: встречаюсь с мужчиной – и ничего между нами нет.

– Когда собираешься?

– В понедельник.

– Почему не в воскресенье? Так удобнее.

– Нет, в воскресенье на дорогах ад.

– Остановишься в гостинице?

– Да, там теперь новая – говорят, недорогая и удобная.

В понедельник утро встретило серой облачностью. Лаиду подташнивало. Она жаловалась, что не сомкнула глаз ночью, и до самой Лоди тихонько дремала. В Лоди она попросила остановиться у бара, выпила кофе, проглотила три сдобных булочки. На востоке небо будто начинало проясняться.

Лаида внезапно запела после Пармы. Солнце поднялось еще выше, она повязала платок, придавший ей сходство с деревенской девчонкой, и полились куплеты. Нет, это не были модные песенки. Она затянула старые, идущие из недр народной жизни песни – грубоватые, подчас вульгарные, лишенные слащавых вздохов; этакие куцые казарменно-трактирные баллады, фривольные, но лаконичные и подлинные. Пение ее не было оглушительным, но точно казалось свободным; не всецело лукавым, но с хитринкой – она стала как хулиганка, вдруг вдохнувшая воздух улиц и дворов своего детства, времен драк со школьными приятелями, когда она лупила их что есть силы; времен, когда лазила по подвалам, заводя дружбу с мышами; однажды, помнится, она принесла домой крысу весом в полкило, и та сидела у нее на руке, совершенно счастливая, и лизала ей руку, точно собака…

Антонио вспомнил: однажды в Милане, часа этак в два ночи, его разбудило чье-то пение – наглое, размеренное. Должно быть, ватага парней на велосипедах каталась взад-вперед по аллее, не умолкая. Сперва он не разобрал слов, потом узнал старую песню про трубочиста. Слышал ее раз сто, пели ее и крестьяне в полях, куда он бегал мальчишкой. И сам, кажется, певал ее, карабкаясь по горам в одиночку – ибо, по его мнению, для прилюдного исполнения она была чересчур вульгарна. Но в ту ночь эти незнакомые парни превратили ее в нечто восхитительное, полное мощи. Баллада, проникнутая сдержанной яростью и тоской, поднималась из самых недр Милана. Неискушенные певцы, просто ребятишки из народа, загулявшие допоздна, может, и выпившие слегка, но этого не чувствовалось – до того точна была интонация, так энергичен и ритмичен напев! Самозабвение и гневный вызов читались в их голосах. Да, спетая так, древняя тривиальная юмореска становилась гимном, тайной клятвой, таинственным вызовом.

К удивлению Антонио, Лаида пела ту самую песню в точно такой же манере, так же чеканно, как удары молота, с такой же полной самоотдачей, словно выражая в ней самое лучшее, что таила в душе, обретая в ней подлинный вкус жизни. Он то и дело поворачивался, смотрел на нее. Никогда не видел он ее столь прекрасной. В ней проступила какая-то просветленная невинность, радость бытия. Ее образ пробудил в нем какую-то глупую гордость. Нет, она – не просто бесстыдная вертихвостка. Эта девушка была

настоящим человеком

, самой сутью жизни.

– Спой еще раз, пожалуйста.

Она засмеялась, повторила, а затем без перехода затянула другие полупристойные песенки, те, что поют на призывных пунктах или в публичных домах. Но и их она подавала так, что они обретали благородство, казались древними или сошедшими с пюпитра Джакомо Манцони, доносящимися прямиком из биваков ландскнехтов. Но она вдруг умолкла, снова сжалась в комок знакомой тревожной напряженности и стала похожа на зверька, почуявшего ловушку. И когда он снова попросил спеть, она ответила:

– Знаешь, ты бываешь нестерпимо однообразен.

В одно мгновение она стала совершенно другим существом.

Тем временем они съехали с шоссе и, петляя, углубились в холмы, окруженные лугами и красивыми одинокими деревьями.

– Здесь неплохо, – заметил Дориго, просто чтобы хоть что-то сказать, испытывая то идиотическое смущение, какое всегда ощущал, будучи наедине с малознакомыми женщинами.

– Ты здесь когда-нибудь бывал?

– Это мой первый раз, – сказал он, – и, вероятно, последний.

– Почему это? – спросила она с молниеносной проницательностью, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

– Потому что, дорогая Лаида, ты очень милая девушка, и я очень сильно люблю тебя, но наша история обречена на несчастье. С каждым днем я вижу это все яснее. Что я могу значить для тебя, кроме источника финансов? Рано или поздно нужно найти в себе мужество взглянуть фактам в лицо. Подумай только о разнице в нашем возрасте.