Любовь

– Откуда они у тебя? – спросил он.

– После выступления в «Дуэте», – ответила она не без гордости в голосе. – Там у меня есть один прикол: за определенную плату позволяю стаскивать себя с подиума и волочь по полу, как добычу. Я от этого не страдаю, если что. Это просто показуха.

– Ты и вчера вечером там тоже была?

– Ну да, а почему ты спрашиваешь? Да, послушай, поможешь мне немного? Когда мы отсюда выйдем, проводи меня на ярмарку – это совсем рядом.

– Что ты там собираешься делать?

– Хочу повидать одного друга – из тех, что вечно торчат в «Дуэте». Он вчера меня проводил домой, и я в его машине забыла браслет и часики.

– Как же так вышло?

– Очень спешила, когда переодевалась и выходила. Взяла их в руку и кинула прямо на сиденье.

– М-да, странные дела!

– Я знаю, ты и об этом готов думать плохо. Он просто мой добрый друг, а когда я говорю «друг», это значит, что ничего иного тут быть не может.

Он не допытывается, они больше этой темы не касаются, но, когда они выходят на улицу, его так и разбирает желание побыть еще немного с ней, и ему наплевать, что он опоздает на работу. Его не удерживает и стыдный аспект ситуации: он проводит ее на свидание к человеку, возможно, имевшему ее накануне – во мраке, в машине, припаркованной в каком-нибудь темном грязном переулке… «Нет, милый, здесь я не хочу, только не сегодня… В машине так тесно! Осторожнее, ты же мне юбку помнешь. Ну ладно, подожди хоть, пока я сниму браслет…»

Они находят искомого человека в секции бытовых электроприборов – ему на вид лет тридцать, внешность довольно непримечательная. Он встает, идет им навстречу.

– А я ведь машину-то оставил у въезда на Виа Домодоссола, это довольно далеко, – оправдывается он, и Лаида косится на Антонио:

– Ну как, ты тоже пойдешь?

– Да нет, уже поздно, я уж лучше отправлюсь к себе.

– Ну бывай тогда. Может, свидимся попозже, перекинемся словечком. Чао. Спасибо тебе за все.

Мужчина и Лаида уходят. Дориго продолжает путь в одиночестве. Его страдание и раздражение опасно возрастают, как вода в канализационном шлюзе. Прежде шлюз был перекрыт, но теперь вентиль отжали, фонтан под напором так и рвется наружу. Почему Лаида втягивает его в эти унизительные ситуации? Это намеренно? Ей что, так уж доставляет удовольствие мучить его или она делает это предельно невинно, не видя ничего предосудительного? А тем временем он чувствует, что опускается все ниже и ниже; на ум ему приходит учитель Гнус

[8]

[Персонаж одноименного романа Генриха Манна, написанного в 1905 году.]

. О, сколько правды в этой истории! Когда он прочел роман в старые-добрые юношески-беззаботные дни, он показался ему невероятным. Уважаемый учитель в школе унизился до такой степени. Теперь он все понимает. Любовь? Это проклятие, чума на голову и на сердце, и его даже никак не снять…

Лаида призналась, что мать никогда не любила ее. Когда она была маленькой, она шила ей чудесные платья и дарила замечательные игрушки – но лишь для того, чтоб хорошо смотреться в глазах соседей. Но любви к дочери у нее не было. Было что-то, что скорее напоминало ненависть. Однажды она ударила ее по темечку так сильно, что в глазах у Лаиды потемнело, и она несколько дней подряд лежала с головными болями. Ненавидела ее мать и парня, избранного Лаидой в женихи – по-настоящему хорошего молодого человека. И в тот день, когда он погиб в результате несчастного случая, мать узнала об этом первой и сразу же позвонила дочке в «Ла Скала».

– Хорошие новости, – сказала она тогда. – По милости божьей твой парень убился вдребезги на своем мотоцикле. Мертв, как гвоздь. Не могу передать, как я рада.

Лаида тогда зашла в один из туалетов и перочинным ножом порезала запястье. Поняв, что не умирает, она перевязала его и в спешке ушла. Но кровь хлынула рекой позже, и прямо посреди Галереи она упала в обморок. Ее отвезли в больницу, и там она пролежала несколько месяцев.

– За что она так с тобой? – изумлялся Дориго. – За что так не любить тебя? Неужто она вообще никогда не была добра к тебе? – Такое просто не укладывалось у него в уме.

– Хочешь знать, когда она была добра ко мне? Когда я приносила домой деньги.

– А она не спрашивала тебя, где ты их взяла?

– Нет, никогда. Ей было плевать. Раз заплатили – значит, было за что. Видя деньги, она, конечно же, рассыпалась в любезностях. «Моя Лаидушка, моя ненаглядная». О, мне противно об этом даже вспоминать.

– Но неужели она не понимала, какую жизнь ты ведешь?

– Прекрасно понимала. Понимала получше меня, уж поверь. Ну и что с того? Если я приношу домой пожрать, значит, дела идут хорошо.

Лаида сказала ему, что, поскольку ее замужняя сестра ждет ребенка, ей придется искать собственное жилье. И конечно, хотя она этого и не сказала, она рассчитывала на его, Антонио, помощь. Он навел справки, и один из сотрудников конторы показал ему свою квартиру – маленькую гарсоньерку

[9]

[Гарсоньерка – квартира холостяка, часто – небольшая однокомнатная квартира без отдельной кухни. Слово пришло из французского языка (garço

, откуда он сам собирался съехать уже в следующем месяце. Антонио и Лаида пошли посмотреть на нее, но Лаида сразу же дала заднюю.

– Ради бога, даже не думай об этом! Я слишком хорошо знаю этот дом. Ты знаешь, кто живет на верхнем этаже? Матильда.

– А кто такая Матильда?

– Я же тебе о ней рассказывала!

Ничего она о ней не рассказывала, он это хорошо помнил.

– Матильда содержала притон, понимаешь?

– И ты тоже была у нее на содержании?

– Да. Это было особое место. Все ее клиенты заявлялись утром, около десяти или одиннадцати часов.

– И кем они были? Коммивояжерами, что ли?

– Нет-нет, они были настоящими джентльменами, ранними пташками, так сказать – понимаешь, о чем я? Помню одного из них – довольно молодой и на вид ничего, но он каждое утро хотел именно меня, и десять дней подряд ему только одно и нужно было… Под конец я от него ужасно устала. – В словах Лаиды сквозила странная нотка гордости, как у школьницы, рассказывающей о своих успехах в учебе. – И представь себе, – довершила она, – в последний раз я вышла из притона Матильды за полчаса до того, как туда нагрянула полицейская проверка. Подумай, какой скандал бы был, если бы меня там застукали.

– И чем все это кончилось?

– Для меня – ничем, а Матильде дали шесть или семь месяцев, об этом писали все газеты.