Любовь

– И она, говоришь, живет в этом доме?

– Не знаю наверняка. Я с ней больше не контактировала. Но, думаю, с чего бы ей куда-то переселяться? Только представь – заселюсь я сюда, а потом мы с ней ранним утром столкнемся на лестнице.

Однажды, когда они ехали в машине, Лаида попросила его притормозить у киоска с прессой и купить журнал мод. Она взяла у него журнал и показала обложку: две девушки на пляже, одна стоит, другая лежит на песке.

– Ну и чего? – спросила она после недоуменной паузы. – Не узнаешь меня?

– Ты кто из них? Та, что стоит?

– Естественно! Разве не видишь? Это я!

Антонио почувствовал себя неуверенно: модель была похожа на нее, как сестрица, но все-таки нос у Лаиды был более выдающийся, да и губы – потоньше.

– Но взгляни-ка на эти губы, они не похожи на твои!

– Еще бы. Знаешь, сколько косметики наносят на тебя визажисты перед съемкой? А еще моделей учат поджимать губы определенным образом. Да, как же плохонько ты меня знаешь.

– Может быть, дело в этом.

– Что значит «может быть»? Думаешь, это не я? Думаешь, я тебе вру?!

Дориго готов об заклад биться, что девушка с обложки – не Лаида. У модели даже форма ушей другая – это теперь ему хорошо видно. Но он не пускается в какие-либо опровержения; строго говоря, он почти готов поверить. Ибо невозможно, чтобы она солгала об этом. Если бы она лгала, то говорила бы другим тоном, ее голос не звучал бы так безапелляционно, столь уверенно в себе. Или, может быть, сама Лаида, хотя никогда и не позировала для этой фотографии, в конце концов убедила себя, что она действительно – красавица на обложке журнала?..

Однажды она сказала ему, что Фабрицио Асненги, младший из сыновей графа Асненги, питает к ней слабость. По ее словам, он очень богат, у него очаровательная маленькая квартирка на Виа Венти Сеттембре. Очень выдающийся человек, очень приятный, к тому же симпатичный, хотя и довольно скучный. Когда она приходит к нему домой, прежде чем приступить к делу, ей приходится сидеть по меньшей мере час, слушая пластинки, пока он раскуривает трубку и хлещет виски. Затем он везет ее домой на своей спортивной «Фламинии» и кладет в ее сумочку чек на пятьдесят тысяч. А потом иногда Фабрицио устраивает большие вечеринки – много людей, все пьяные, всякое случается.

– Значит, ты еще и участвуешь в оргиях, так? – с комом в горле уточнил Антонио.

– Так, да не так.

– Уверен, там со всех девиц сдирают одежду и…

– Иные девицы там сами сбрасывают одежду – причем, замечу, довольно знатных кровей. Есть на что посмотреть! Но я всегда держусь в сторонке. Знаешь, что я делаю там? Забиваюсь за стойку бара и мешаю коктейли. На этих бардаках я стараюсь даже не танцевать. Стою себе за стойкой, и никому меня оттуда не вытащить, даже если из-за этого меня на смех поднимут.

…Получались отдельные клочки некоего портрета, и Антонио никак не мог все их сложить воедино. Все это были черточки невеселые, убогие, даже грязные. Выходил, при должном размышлении, образ жалкий, приземленный, жадно цепляющийся за самые штампованные иллюзии, распространяемые пестрыми женскими журналами. Была ли в Лаиде доброта? Может, она слишком щедра ко всем? Горит ли в ее душе некий сокровенный свет? Чем больше Антонио изводил себя размышлениями, тем определеннее Лаида представала перед ним, как задача абсолютно неразрешимая. Растянувшись на кровати, Антонио долгими часами обозревал трещины в побелке на потолке – одну и вторую; обе они имели форму цифры 7 и были похожи одна на другую. На этих двух трещинах сосредоточивалась вся его одержимость, вся темная сила его страдания. Во время разглядывания этих двух тонких, неподвижных щелок над головой, имевших вид насмешливый и недоброжелательный, исполненных без малого философского значения, в его сознании проносились слова и жесты Лаиды, все оттенки выражения ее лица. В ушах его повторялось, слово в слово, сказанное ей – включая пустые «гм-м-м» и «ага-ага», все глупости и банальности, занятные байки и воспоминания о детстве. Все эти вещи, казалось, состояли между собою в заговоре – и имели цель представить ее, как девушку несчастную, жертву городского безумия, захлестывающего мужчин и женщин и, подобно едким желудочным сокам, варящего в себе без остатка. Боже мой, ну что в ней так привлекало Дориго? Почему он не мог без нее обойтись? Что она могла такого ему дать? И на первый взгляд все, как один, ответы – на поверхности: от Лаиды он получал лишь унижение и негатив. Следуя за ней, он шел навстречу собственной погибели.

И все же в этой гордой и бесстыдной девушке сияла красота, каковую он так и не смог до конца охарактеризовать для себя, – красота, отличная от красоты всех других девушек, подобных ей, что сидели и ждали, когда зазвонит телефон. Остальные, по сравнению с ней, были все равно что мертвые. В Лаиде жил город – решительный, самонадеянный, бесстыдный, гордый, наглый. В упадке духа и тела, среди неясных звуков и огней, в мрачной тени многоквартирных домов, среди стен из цемента и замазки, в безумном запустении, дух города рос в ней, подобно диковинному цветку.