Любовь

Некий внутренний протест вызрел в душе Антонио. Это ли все – не окончательное безумие? Откуда это мучительное копание, выискивание поводов для ревности? Кто ему вообще сказал, что Лаида – его собственность? Их не связывают никакие узы. Не должна же она хранить ему верность из-за тех пятидесяти тысяч лир, что она взяла у него в долг (рассказав о каком-то обязательстве, взятом на себя, когда заболела ее мать, и которое она обещала выплачивать частями; срок выплаты одного из взносов наступил буквально на следующий день), – он был только рад отдать их ей, чувствуя, что наконец-то он вхож хотя бы в одну из орбит ее личного пространства! Нет, он не имел никакого права считать, что эти пятьдесят тысяч лир налагают на нее хотя бы малейшее обязательство хранить верность. Что ж тогда? Разве девчонка не могла отправиться, куда ей вздумается, и встречаться с тем, с кем ей заблагорассудится? Какое он имел право возражать?

Он посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, солнце ярко освещало большую комнату. Он встал и вышел на улицу, чтобы опустить крышу машины, – пусть Лаида увидит ее открытой. Молодым женщинам нравились открытые автомобили – очень уж спортивно, современно и дорого выглядят. Он сам, когда сидел в этой повозке не самого премиального класса, чувствовал себя по-другому. Моложе, увереннее в себе. Мужчины завидовали ему, женщины интересовались им – это он понимал по одним лишь подмечаемым то и дело взглядам.

Пока он опускал крышу и укладывал ее в специальный паз – непростой процесс, тут потребна была сноровка, – двое молодых сотрудников отеля встали в дверях и принялись наблюдать за ним исподтишка, как ребятишки за обладателем странной дорогой игрушки. Он старался сделать все как можно быстрее, опасаясь, что Лаида может с минуты на минуту спуститься вниз. Когда он вернулся в отель, служащая за стойкой улыбнулась и прощебетала:

– Нет-нет, ваша племянница еще не спускалась.

Племянница…

Ну нет, этот расклад ему уже не нравился. Лаида чересчур дотошно проводила линии демаркации: мол, не вздумайте предположить, что этот мужчина полувековой выдержки – мой любовник. Она словно боялась упасть в чьих-то глазах, публично допустив возможность отношений с мужчиной сильно старше ее. Конечно, сам факт, что Лаида вызвала его, доказывал, что она его не стыдится – и, может, даже дорожит этим мнимым родством. Может, хочет дать всем понять, что она – девушка из приличной семьи, любимая племяшка человека известного и уважаемого. Кроме того, конечно, это создало между ними связь – пусть и ложную, но гораздо более прочную, чем обычная хрупкая случка между девушкой по вызову и ее клиентом. И это приводило его в восторг! Антонио получал несказанное удовольствие от всего, что позволяло ему так или иначе войти в жизнь Лаиды – в ее сложный, греховный и ужасно миланский мир.

Он также понимал, насколько хорошо Лаиде подходила отведенная ему роль дяди. Это было требование, позволявшее ей заниматься любовью с кем заблагорассудится и в то же время появляться в компании Антонио, не вызывая скандала. Услышав эти два слова из чужих уст – «ваша племянница», – он чуть было не запротестовал во весь голос: «Племянница? Она? Да какая она мне племянница!..» Да, хорошо, что все-таки придержал язык – а то окончательно выставил бы себя старым рогоносцем. Да и Лаида, услыхав такое, разозлилась бы сильно-сильно – и вполне смогла бы послать его к черту на глазах при всем честном народе.

Так он думал, когда она спускалась вниз. Она была безупречна, хорошо накрашена и тщательно причесана, и на руках держала миниатюрную мальтийскую болонку. За ней, будто ориентируясь на шорох нового платьица из плиссе, топал носильщик – с парой сумок поменьше и маленьким сундучком для косметики. Через плечо парня было перекинуто пальто из шерсти антилопы.

– Это и есть твоя знаменитая собачка?

– Давайте сразу отнесем все в машину, – сказала она и огляделась, убеждаясь, что никто не услышал вопроса Антонио. Было бы довольно странно, если бы «дядюшка» ни разу не видел собаку своей любимой племянницы. Лаида внезапно ускорила шаг и, когда немножко оторвалась от носильщика, сказала:

– С тех пор как я была здесь в последний раз, Марчелло запомнил, что я пожелала вслух собачонку. Вот теперь у него появился шанс ее отдать. И запомни – я терпеть не могу говорить о домашних делах в присутствии посторонних!

– Ты чего бузишь? Что я такого страшного сказал?

– Ничего, ничего, – пробормотала она, потому что носильщик подобрался поближе. – Иногда вы, мужчины, бываете абсолютными идиотами.

К счастью, однако, она просияла, когда увидела красный «Спайдер», ожидающий ее перед отелем, сверкающий на майском солнце.

– Ого, это твой?

– Если бы. Мне его одолжил друг.

– С ума сойти. Когда же ты сам немножко раскрепостишься и поменяешь тот свой рыдван на что-нибудь путное?

Они расставили чемоданы в багажнике, и Лаида сказала:

– Послушай, тебе придется оказать мне небольшую услугу… так что, пожалуйста, прости меня заранее.

– В чем дело?

– Здесь, в отеле, еще нужно кое-что оплатить.

– Ты имеешь в виду счет за проживание?

– Ну еще чего! Что ты за человек? Сразу думаешь о наихудшем. Счет уже оплачен – уж не думаешь ли ты, что я вызвала тебя из Милана покрыть гостиничные расходы? Ты обо мне невысокого мнения. Это счет носильщика, четыре или пять тысяч лир.

По факту, набежало пять тысяч двести. Дориго заплатил и вернулся к автомобилю. Он предложил Лаиде отбыть сразу же, покуда не нагрянула полуденная жара – тем более в конце дня ему нужно было еще раз забежать на работу. Вместо того чтобы обедать в Модене, они вполне могли бы остановиться в Парме. На самом деле если где-то и были очень хорошие рестораны, то – точно в Парме…

– Зачем спешить? – удивилась Лаида. – Кто за тобой гонится? Мы можем выехать после обеда, и по новому шоссе ты доберешься быстрее. А я еще должна повидаться на прощание с Марчелло.

– Господи, кто еще такой этот Марчелло?

– Мой кузен. Я тебе про него рассказывала, даже не отпирайся.

– Хочешь сказать, за все эти дни ты ни разу не свиделась со своим кузеном?