Любовь

Глава 19

Нет, ее там наверняка нет, сто против одного, что она уже уехала или эта дурная телефонистка все перепутала; не может ее быть там, не может быть, чтобы она сама, первая, к нему обратилась.

Он спросил, как проехать к гостинице «Модерн».

– Туда вам, дальше, дальше. Сразу за во-о-он той маленькой площадью…

Снова проклятые тревоги не давали ему покоя. Он остановил авто, прошел через двери центрального входа. Обыкновенный провинциальный отельчик, каких много. Вон, по левую руку – стойка регистрации.

– Синьора Анфосси, говорите? А кто ее спрашивает?..

На часах – без четверти девять.

– Да, она уже одета… просит подождать, через пять минут спустится…

Он сидел в кресле; была видна большая комната с маленькими столиками вдоль стен – танцевали ли там по вечерам? С кем она могла там танцевать?

Она появилась внезапно, растрепанная, без макияжа.

– Как ты сюда попал так рано?

– Сделал все точно по указанию телефонистки. «Просит вас заехать за ней завтра рано утром».

– Но мне еще нужно одеться, уложить чемоданы. Сказать «пока-пока» кое-каким хорошим людям, поблагодарить их за все. Одна семья мне тут очень помогла – такие славные ребята, ты бы знал.

– Во сколько ты планируешь закончить все дела?

– Не знаю. А что? Ты куда-то спешишь? Мы могли бы выехать после двенадцати?

– И пообедать здесь, в Модене?

– Послушай, выпей кофе, а я тем временем поднимусь наверх и приготовлюсь.

Она дружески здоровалась с портье, шутила с девушкой за стойкой – казалось, она здесь на своем месте, в привычной среде. Она была абсолютно уверена в себе, и вид у нее был тот же, что и всегда, – немножечко вызывающий. Лаида была бледна, носик у нее вздернулся пуще обычного. Она выглядела так, как, наверное, выглядят вообще все молоденькие черноволосые девушки, едва встав с постели – когда лицо только начинает обретать свои дневные черты и кожа, еще не налившись естественными красками, кажется отливающей мрамором, просвечивающей; ночные тени не сошли еще со щек и губ, и на челе лежит тот особый отпечаток телесной первозданности, что возобновляется каждое утро – бесхитростная искренность тела, застигнутого врасплох. Женщин в возрасте она делает заметно непривлекательными; у молодых – лишь скрадывает красоту, зато молодые при этом предстают как бы более нагими, более сильными, более земными, дикими, волнующе близкими. В такие моменты приглядное и неприглядное в них подчеркивается как-то особенно. Так и в Лаиде в этот момент бросалась в глаза ее простонародная суть: движения миниатюрного рта отрывисты, губы – в особенности нижняя, – выпячены на манер лепестков дикого и капризного цветка.

Антонио смотрел на нее, испытывая неожиданное утешение: она была дурнушкой! На белом свете жили тысячи девчонок куда краше ее, и совершенно не обязательно все мужчины мира должны были бегать за ней, да и ему самому, честь по чести, как-то уже не казалось, что на ней свет клином сошелся. На миг он понадеялся, что чары ослабят на нем хватку. Увы, миг прошел. Лаида между тем уселась за столик, налила немного сливок в кофе и, дернув улыбающегося ей официанта за локоть, сказала:

– Джакомо, прошу тебя, принеси-ка мне одну из этих булочек – ты знаешь каких…

И Антонио отметил, что официанту было лет двадцать, от силы двадцать пять, что у него длинный, тяжелый нос и маленький подбородок. Но при этом в нем читалась какая-то наивная мужская сила, и Антонио тут же спросил себя – а что, если?.. Нет, ну что за глупости. Хотя очень возможно, что в минувшую ночь Лаида просто так, чисто по прихоти, позвала его к себе в номер.

Джакомо, ухмыляясь, явился с булочкой на подносе, и она приняла подношение.

– Пойду прыгать на чемодане, – заявила она и поднялась на ноги.

Антонио, проводив ее до подножия лестницы, спросил:

– А мне можно зайти к тебе?

– Ты с ума сошел? – было ему ответом.

Он остался ждать ее внизу, усевшись в плетеное кресло. Оно стояло в углу, откуда можно было видеть, что делалось на лестнице. А из-за своей стойки в глубине холла его самого могли рассматривать служащие за стойкой. Дориго был сам себе смешон – в его-то годы у всех на виду позволять какой-то девчонке водить себя на поводке. Дядюшка! Как же, так этому здесь и поверили! Расклад, старый как мир – старичок сыпет деньгами, а молодка тратит их на гульки с парнями. Во взгляде проходившего мимо официанта сквозила, как показалось ему, нескрываемая ирония.

Кто-то спускается по лестнице. Нет, шаги мужские. Появился молодой человек в джемпере, держа на руке замшевый пиджак. Спортсмен какой-нибудь. Может, один из гонщиков, что тренировались на автодроме, или водитель-испытатель. «Может, это именно из-за него, – подумалось Антонио, – Лаида запретила подняться к ней в комнату. Скажем, пока Лаида пила кофе здесь, молодой человек в ее номере брился, никуда не торопясь».

Антонио впился в парня взглядом, но тот прошествовал к выходу, не обратив на него никакого внимания. На душе полегчало. Если этот хахаль был с ней в ее номере, то Лаида, чтобы сойти вниз, должна была найти какой-нибудь предлог – и она, чего доброго, сказала бы ему, что приехал ее дядюшка. И тогда, хотя бы из элементарного любопытства, молодой человек непременно взглянул бы на него.

А впрочем, предположение было глупым. Лаида слишком сильно пеклась за свой имидж. И, пожалуй, напрасно – Антонио был уверен, что все, начиная с коридорного и заканчивая распоследним постояльцем, признали в ней проститутку-гастролерку. Вы только подумайте: приезжает девица в глушь, в Модену, и заявляет, что ее будут снимать для рекламы одежды. Ага, конечно, – снимать, может, и будут, только не в том смысле, да не для заявленных целей!

Лаида наверняка поостереглась бы заводить себе гостей на целую ночь. Отыграв постельный номер, она непременно тотчас выслала бы любовника из комнаты.