Любовь

«Этот раз ничем не отличается от других», – с горечью подумал Дориго. Она плясала ча-ча-ча в одиночестве посреди большой комнаты. Немного погодя она поднималась с ним по лестнице, снимала браслет и ожерелье, спрашивала, можно ли отлучиться в ванную, затем возвращалась полуодетой и растягивалась на кровати, полностью принадлежа ему. Но что же в этом хорошего? Он любит совсем не ту женщину, что через несколько минут окажется с ним в постели. Да отдайся она ему хоть еще десять тысяч раз в подобных обстоятельствах – она не стала бы ему принадлежать в большей степени, чем это есть сейчас. А что же есть сейчас? Ничего, ибо иная Лаида, не эта Лаида, завладела его думами. Лаида вот этих самых мгновений, та девушка, что, разглядев на том берегу канала манящий отблеск счастья, погрузила в воду – притом содрогнувшись от холода, – свои маленькие пятки. Она хочет перебраться на ту сторону, но вода оказалась отнюдь не водой. Это вязкий, мягкий, липнущий к телу ил, это смрадная топь, порожденная огромным городом, и эта топь засасывает ее понемногу. День ото дня она все больше увязает в ней, а золотистый огонек на том берегу все отдаляется и отдаляется, становится недостижимым миражом; зато канал оборачивается бескрайним болотом, мертвым, матово поблескивающим морем грязи и ила. Она упорно продолжает шагать вперед, ведь ей сказали, что самое важное – стоять на своем, и уж тем девушкам, что робеют, лучше в эти игры не играть! А тем временем оказывается, что эта вязкая жижа, объявшая ее до паха, – нежная и теплая, и, стоя в ней, можно ощутить странное удовольствие. Но время от времени она оборачивается и смотрит назад, на берег, покинутый ею; ясно видит его, потому что расстояние, пройденное ею, ужасно мало. Она видит там людей – мужчин, женщин, девушек, таких же, как она, даже не думающих о том, чтобы срезать путь через канал, – все они живут и работают спокойно, а по вечерам закрывают двери своих домов, и там становится чисто и безопасно. Там не раздаются странные телефонные звонки, замок на большой двери внизу не скрипит в три часа ночи, мощные автомобили не останавливаются украдкой за углом, и за рулем не выжидает сорокалетний мужик с покрасневшей от разгула рожей. Так живут настоящие семьи – размеренной, тихой, скучной жизнью, столь легко поддающейся презрению; хотя иногда возникает все же подозрение, что было бы неплохо жить именно так. Даже, возможно, такая жизнь – самое сокровенное желание человека, счастливая гавань, вполне достижимая. Но это все-таки другой мир – она покинула его, и он прочно закрыл двери за ее спиной. И вот она изо всех сил пытается выбраться из ямы, она хочет, чтобы люди на берегу, которые улыбаются ей, но больше не уважают ее, поняли, что она тоже достойна жизни, и, забыв обо всем, что произошло, она снова становится ребенком, как будто хочет начать свою жизнь заново, но жизнь кончена. Такова Лаида, танцующая ча-ча-ча в одиночестве для незнакомого ей мужчины, и в этом бескорыстном проявлении красоты она преображается, становится розой, облаком, безобидной птахой, далекой от всякого уродства, воплощая таким образом свой единственный миг чистоты.