Любовь

, дробя натрое отражения в лужах… толкается все неистовее, превращаясь в эпилептический криз, звучит арфой, звучит всеобщим Апокалипсисом… но поверх всего этого царствует Она, на своих острых каблучках – парит, витает, играет в какую-то свою игру, играет с самоочевидным превосходством вундеркинда, выжимая из всего этого истинный и всепобеждающий настой Жизни…

В популярной музыкальной теме, простой, как веточка, но тяжелой из-за сонма веков, что-то очень ясно говорило о прощании с силой юной любви, с тем, что было и никогда не вернется, и в то же время – о смутном предчувствии того, что, возможно, однажды наступит. Ибо истинная музыка – это сожаление о прошлом и надежда на будущее, равновелико причиняющие боль. И еще есть отчаяние настоящего – оно как сумма этих двух слагаемых. И нет иной поэзии, кроме этой.

– Что это за музычка?..

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «

Los Cariñosos

».

Он опустился на диван, со взглядом, выражавшим полное поражение, напоминая стрелка, готовившегося к охоте на кролика, но вдруг столкнувшегося лицом к лицу с огромным драконом. Он теперь словно наивный юнец, впервые попавший в армию и внезапно обнаруживший перед собой целую армаду – легионы драгунов, кирасиров и артиллеристов, нацеленных на него одного. Он похож на человека, осознавшего, что вызвал на бой соперника, превосходящего его мощью многократно.

В танце же она, казалось, была уверена в том, что просто развлекается, даже и не осознавая, какое воздействие оказывает на него. Она двигалась, повинуясь порывам юности, избытку энергии и привычке привлекать внимание. Да, в ее исполнении ча-ча-ча был безупречен, и она с кокетством притворялась, что порой выпадает из его ритма. А потом, увлеченная этой игрой, она уже не замечала происходящего вокруг. Возможно, в эти моменты, под влиянием неизвестной силы, эта девушка с плохими манерами, привыкшая сдавать молодое тело за определенную плату, не подозревая, освобождается от грязи и открывается свету? А может быть, она, напротив, знает, что танец превращает ее в кого-то совершенно иного? Может быть, в глубине души она знает: это лучший способ искупить все? Не находила ли она освобождение в этом полном растворении в переливах звука?

Вот он, перед ней – мужчина намного старше ее, который через некоторое время получит ее, потому что он за нее заплатил; и вчера, и сегодня, и завтра она будет продавать себя другим мужчинам, таким же, как он, требующим свободы, какую она способна им дать. И она не слишком страдает из-за этого. Несмотря на это, она знает, что другие девушки, подобные ей, живут, веселятся и путешествуют – флиртуют, устраивают приемы, вечеринки, встречи, сходки – и при этом не снимают лифчика ради денег. Она даже знает, что другие девушки, такие же, как она, встают в шесть утра и работают по восемь-девять часов за сорок тысяч лир в месяц – такие деньги она может сделать за пару дней, – и поэтому она испытывает зависть и стыд, чувство ненужности и все возрастающее эмоциональное банкротство. И все же здесь, танцуя ча-ча-ча, она испытывает чудесное ощущение воли, легкости и целомудрия, чувство принадлежности только себе, даже не самой себе, а чему-то еще более чудесному – музыке, танцу, поэзии.

На ней платье сиреневого цвета, из ткани плотного переплетения, облегающее грудь, перехваченное на талии поясом, юбка короткая и пышная. Она улыбается в экстазе танца, ее тонкие губы полураскрыты, как лепестки цветка. Какой правдивой она была, какой настоящей она была, какой красивой она была. Дориго так и не смог постичь ее. Она была чужаком, она была незнакомкой, она принадлежала к другой расе, она была недоступна, она была воплощением… черт,

всего

, чего у него до сих пор не было и что он презирал: безумия, дерзких ночей, так называемых авантюр, страстных шепотков в коридорах гостиниц, дверей, отворяемых без скрипа, тихих слов, сказанных на краю кровати, сексуальных нарядов, кружащих голову историй, взрывов смеха, рук, обвивающихся вокруг талии. Следуя велению этих рук, она так медленно, безумно медленно сникает в его объятиях, а за окном – ни звука; снаружи, в саду, в полной тишине, висит луна.