Любовь

Глава 15

Она поставила под иглу проигрывателя пластинку. Они гостили в той давешней квартире Корсини, приятеля Дориго; стояла пора ежегодной Миланской ярмарки. Солнце заливало террасу. Звуконепроницаемые жалюзи были опущены почти что до пола, и тем не менее, при определенном напряжении слуха, получалось разобрать рокотание – автомобильных моторов и самой жизни, чьих-то нетерпеливых порывов и честолюбивых планов, чьих-то безумных надежд. И все это клокотало кругом – моторы и голоса, шум шагов и шелест купюр, чьи-то прихоти и невнятные такты музыки, чей-то пот и чья-то похоть. Все это доходило и до их пристанища, до самого восьмого этажа, но они ничего этого не слышали. Она – потому, что ей не было дела ни до чего, ее внимание было занято лишь какими-то тайными планами, а он – ну, для него на всем белом свете не существовало ничего, кроме этой девчонки с носом, похожим на выдающийся вперед мыс, девчонки с длинными черными волосами и с сердцем…

каким

сердцем? Да было ли у нее вовсе сердце?..

– Что это за музычка? – спросил он.

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «

Los Cariñosos

[5]

[«Любящие» (итал.).]

», – бросила Лаида с уверенностью меломанки, с ходу отличающей отрывочек из «Риголетто» от музыкальной фразы из «Тристана». Подхваченная волной внезапного ребяческого восторга, она пустилась в пляс – одна, совершенно одна, не зовя и не приглашая его.

Она уверена в себе. Волнообразный ритм уносит ее вверх и вниз, как волна, но в то же время она – хозяйка, она контролировала свой порыв. Внезапно в ней больше нет ничего фальшивого, или упущенного, или скрытого, или подлого, или низменного. Ее руки подняты вверх, как два сложенных крыла, бедра покачиваются в такт музыке, на лице застыла неподвижная улыбка – уже не улыбка девушки, но эмоция самой Музыки, бесхитростная мысль обо всем желанном, провокационном, зовущем, самодостаточном. В этом движении, несущем ее вперед и в то же время обращающем вспять, она откинула голову назад в полной самозабвенности, будто прямо перед ней высятся Алтарь, Бог, Жизнь.

Она остановилась, чтобы взглянуть на полку с пластинками – они поднимались по лестнице в спальню. Она лениво остановилась и начала изучать записи.

– Что ты делаешь? – спросил Дориго. – Давай потом послушаем музыку.

Она не ответила. Маленькие белые ручки, очень нежные, уже доставали большую пластинку из упаковки. Она подняла крышку проигрывателя, включила его жестом уверенного пользователя. Она так хорошо умеет с ним обращаться, что у Антонио зарождается ужасное подозрение: а не бывала ли Лаида здесь раньше? Может быть, Корсини, этот прохвост, познал ее раньше него – и периодически снимал? Иначе как бы она могла так легко обращаться с новейшей музыкальной техникой?

– Как это у тебя так ловко получилось?

– У одной моей подружки есть точно такой же. У Флоры. Я его запускала раз сто.

В этот миг звукосниматель автоматически опустился на пластинку, со зловещей плавностью, как у опасной рептилии. Полилась мелодия.

– Что это за музычка? – спросил он.

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «

Los Cariñosos

».

– Вот как.

– В «Дуэте» его ставят каждый вечер. Но пластинку достать непросто, это раритет.

– А ты что, хорошо танцуешь ча-ча-ча?

– Неплохо, сдается мне. – В ее голосе слышна нотка сердитой гордости, как будто его сомнения обидели ее. Она умеет танцевать ча-ча-ча? Спроси Фанхио

[6]

[Хуан Мануэль Фанхио (1911–1995) – аргентинский гонщик, пятикратный победитель чемпионата мира среди гонщиков в классе «Формула-1». Носил прозвище Маэстро. Участвовал в гонках Гран-при в 1950-х годах.]

, умеет ли он водить машину.

Оставшись одна посреди большой комнаты, она начала танцевать.

«Нет, – раздумывает Антонио, – не может быть, чтобы она была здесь с Корсини. У Корсини есть постоянная подружка, он ни с кем другим не встречается. Да и потом, Лаида, когда я вел ее сюда в первый раз, непременно упиралась бы изо всех сил, ведь ей это сулило массу неприятностей. Да, она ведет эту свою удивительную жизнь, но, с другой стороны, очень следит за тем, чтобы никто не смел видеть в ней продажную девку. Открой она случайно, что кто-то, с кем она активно путается, вхож в мой круг – из кожи бы вон вылезла, лишь бы я случайно не прознал. Да, эта история о подруге с таким же проигрывателем вполне достойна веры».

Она начала танцевать. На ней было платье сиреневого цвета, из ткани плотного переплетения, туго обтягивающее грудь, перехваченное на талии поясом, с короткой пышной юбкой до колен. Ча-ча-ча исходит не из ее ног, а из спины и позвоночного столба, и придает ее телу свойственный ей вид любовных движений, освобождения, отдачи и недеяния, предложения без подношения. Это как бег трусцой по дороге, что всегда замыкается на саму себя; как настойчивое домогательство, как перелив меж одной волной и другой – ритмичное исполнение любви, неистовое и размеренное, точное, усталое, ненасытное; как воображаемая вечерняя лихорадка африканского буша, когда душа теряется в фантазиях и воспоминаниях, как тусклый свет из недр чащи, откуда зовет незнакомый голос; как двусмысленно красные губы, на секунду раскрывающиеся в отражении прожекторов в безмолвном обещании, как грустная юность, смех и неумолимая поступь в темноте. Вот она – потрясная вибрация самых сокровенных органов, голос матери-природы, к коему мы глухи, репетиция подвига, каковой мы никогда не свершим. И стучит, знай себе стучит нежнейший молоточек, безжалостно стучит трижды, пропускает паузу, снова стучит три раза; и скатывается этот ритм вниз, через мимолетные затемнения семнадцатого апреля

[7]

[17 апреля 1606 года римский Папа Павел V предупредил дожа Венеции Фра Паоло Сарпи и Сенат Венеции, что если за 24 дня они не выполнят его требований по восстановлению системы льгот католической церкви в Республике Венеция, то он применит свои карательные меры. Прошел назначенный срок, но Венеция не дала удовлетворения требованию папы, и он не только отлучил от церкви дожа Венеции, Сенат и другие государственные венецианские учреждения, но вскоре поразил проклятием всю республику Венеция и всех ее жителей.]