Любовь

В то самое время, когда физическое обладание ею стало делом второстепенной важности, мысль о ее теле превратилась благодаря ревности Дориго в своего рода навязчивую идею. Как страдающий чесоткой не в силах устоять перед искушением почесать там, где зудит, тем самым усугубляя ситуацию, так и Дориго никогда не переставал придумывать сцены, способные лишь усилить его муку: он безжалостно работал над ними, вплоть до мельчайших и непристойных деталей. Он воображал, как Лаида входит в спальню к какому-то новому пожилому клиенту, подобранному синьорой Эрмелиной, и после обычного обмена любезностями садится к старику на колени, задирая юбку не столько для того, чтобы та не помялась, сколько для того, чтобы дать ему почувствовать свою плоть и тепло ее ног. Она озорно улыбается ему, а потом, когда его руки шмыгают к ней под платье и хватают ее груди, бесстыдно прижимается губами к его губам, и тогда он, очень возбужденный, подхватывает ее на руки, и они вдвоем, обнаженные, укладываются на кровать; а потом, конечно, все эти движения и конвульсии, и поцелуи, и ее искреннее желание вызвать в нем как можно большее возбуждение и таким образом найти повод для гордости за свое собственное тело, с надеждой на что-то еще в конце, и она даже не знала его имени или того, кем он работал, и, возможно, она даже не удосужилась спросить, как его зовут. Она никогда больше не увидит его, но в тот момент она делает все возможное, чтобы возбудить его, и послушно целует его в самые чувствительные места, смеясь над дрожью стариковского тела – так маленькая девочка может пощекотать жабу, просто чтобы посмотреть, как та смешно дергается. Все, решительно все, что могло представлять собою порок, оскорбление, надругательство, непристойное унижение для юной девушки, проносилось в воображении Дориго, и тогда он, если сидел за рабочим столом, замирал на месте с отсутствующим, безмерно напряженным лицом – и казалось ему, что эта мука разом пожирала целые годы его жизни. Может быть, в этих болезненных фантазиях он находил своеобразное тайное удовлетворение? Все эти скабрезные образы, рисующиеся перед внутренним взором, не призваны ли они сделать Лаиду еще более волнующей, странной и недостижимой – и, следовательно, еще более заслуживающей его желания и любви?