Страница 11 из 19
Глава 4
— Ну что ж ты молчишь, Лёшка? — девушка отстранилась и заглянула мне в глаза. И взгляд именно такой, как описывал Морячок, — затягивающий, после которого забываешь, что хотел сказать.
— Да он и вообще мало разговаривает, — встрял Ванька и поскорей подвинулся ближе. — Уж больно тихий стал. Ночью на марше стреляли, вот он до сих пор в себя не пришёл.
— Он всегда такой был, — улыбнулась девчонка и махнула на Ваньку рукой, будто на муху. — Зато как играет, как играет… Заслушаешься. Ну что ты смотришь, Алексей? Будто Нюру не узнал.
Нюра. Имя стукнуло, и чужая память, наконец, ожила обрывками, будто кто-то листал старый альбом и показывал прошлое через пожелтевшие фото. Нюрка, Анна Ласточкина — одноклассница, точно.
— Узнал, конечно, — улыбнулся я. — Нюрка, ты как здесь сама-то очутилась?
— Как, как… — пожала она плечами. — После школы я ж на медсестру отучилась, забыл, что ли? И вот теперь здесь санинструктор. А ты-то как? Столько лет с тобой за одной партой просидели, и не думала, что вот так увижу, на фронте… в форме и с винтовкой.
— А у меня автомат, — снова встрял морячок, выпятив грудь.
Но Нюрка на него внимания не обращала, будто не было его рядом. И Морячка это явно задевало.
А у меня в голове тем временем всплывали картинки. Чужие воспоминания, хотя нет, теперь уже — получается, мои. Школьный вечер самодеятельности, а после танцы в школьной столовой, и мы с Нюркой кружимся в вальсе. Она в платье, перешитом из маминого, с лентой в волосах, а я в отцовском пиджаке, висевшем на мне мешком. И ребята стоят вдоль стеночки, смотрят, и кто-то завидует. Мы с ней были просто друзья — я давал ей списывать, а она улыбалась. В кино водил её другой, но и тому целоваться она не позволяла, говорила, что только по любви поцелуйчики можно чинить, а если нет её, то за ручку по набережной погуляем и хватит. Нюрка была девчонкой видной, первой красавицей в школе, и как-то заявила при всех, что замуж выйдет только за военного, высокого и умного, а не за таких нескладных шалопаев, как её однокашники.
Мы ещё немного поболтали, вернее, болтала, в основном, Нюрка, а я слушал и запоминал — она, сама того не зная, рассказывала мне мою новую биографию. Кто я и чем жил до войны. Память чужого тела выдавала лишь крохи, а Нюрка щедро заполняла пробелы, не подозревая, какую услугу мне оказывает.
— Ну ладно, мне работать пора, — сказала она, наконец, и поправила белую косынку. — Мы же ещё увидимся, Лёша.
И в избытке чувств и от радости, что встретила старого друга из довоенной жизни, где были школа и набережная, танцы и оценки, снова поцеловала в щёку. Потом отстранилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.
— Хмурый ты какой-то стал, Сотников. Колючий весь, — улыбнулась она. — На мужика стал похож.
Развернулась и убежала обратно к палаткам медсанчасти. Я смотрел ей вслед и думал, что вот ведь как, всё перемешивает война, а появится из прошлой жизни человек, и от одной улыбки становится теплее. Хотя я эту девушку и вовсе видел впервые, что-то в душе всё же тронуло.
Ванька молчал. И это было необычно, моряк без слов жить не может, как рыба без воды. Наконец, он повернулся ко мне и проговорил негромко, без своего обычного балагурства:
— Слушай, Скрипач. Ты это… Извиняй, конечно, но мне поперёк дороги не стой. Моя она. Понял? Ты же с ней просто за партой сидел, а я — всей душой. По-морскому. Понимаешь?
Я покачал головой.
— Ваня, Ваня. Нас скоро в пекло закинут. А ты деваху делишь. Вот кто выживет — тот с ней будет. Идёт?
Ванька насупился, подумал, почесал затылок. Потом лицо его просветлело.
— Добро! — воскликнул он. — Ладно, по рукам. Кто жив останется, тот и будет ухаживать. Идёт? Только сразу говорю: я заговорённый. Меня ни пуля, ни штык не берут.
— Не мели ерунды, — сказал я. — Нет никаких заговорённых. Ты же комсомолец, сам понимать должен, что в колдовство поверить можно лишь от темноты и неграмотности.
— Тише ты, — Ванька оглянулся и сбавил голос. — Я супротив комсомола не иду. Только бабка у меня заговоры знает. Молчи уж. Не по-комсомольски это, сам понимаю. Да только она ещё в Гражданскую батю моего уберегла. Он у Будённого в коннице воевал, в самое пекло ходил — и хоть бы царапина. Правда отец мой все одно помер, но от тифа и через много годков. А в Гражданскую людей только так косило. Бабка-то потом и сказала: заговор у нас до третьего колена держится. Выходит, и на меня хватит.
— Складно брешешь, — хмыкнул я.
— Не веришь, и не надо, — Ванька надулся, нахлобучил пилотку чуть не на самые брови. — Только потом не ахай, когда я живой вернусь, а ты нет. И Нюрка всё равно моя будет.
Я посмотрел на него. Вихрастый чуб из-под пилотки и гимнастёрка пузырём, мальчишеские глаза. И через несколько дней такой вот парень полезет в Сталинград, где сейчас жизнь пехотинца измеряется не месяцами, а сутками. И верит он в бабкин заговор, потому что больше верить не во что.
— Ладно, Морячок, — сказал я. — Договорились. Кто выживет — тот и ухаживает. А пока давай оба выживем. Идёт?
— Идёт, — Ванька повеселел, хлопнул меня по плечу. — Пойду обмотки перемотаю. А то позор один, а не боец. Старшина увидит, наряд мне влепит.
* * *
Три дня мы пробыли в пункте временной дислокации. Тренировались, проходили инструктажи, осваивали то, что старшина вколачивал в пополнение с утра до темноты — удары лопаткой, перебежки и окапывание. Тактика боев сейчас ощутимо отличалась от той, к которой я привык, и мне некоторые вещи оказались весьма полезны. К вечеру третьего дня руки гудели, ноги не держали, но рефлексы молодого тела подтянулись, а это сейчас было самое важное.
Морячок однажды после обеда умудрился собрать букетик из полевых цветов и всучить Нюрке. Та приняла, понюхала и поставила в крынку с водой у входа в палатку медсанчасти. Ванька же воспринял это как зеленый свет, ходил потом гоголем до вечера и поглядывал на меня победителем.
А когда за нами приехали угловатые грузовики ЗИС-5 и прозвучала команда загружаться машины, которые в народе звали Захарками, Нюрка пришла попрощаться.
Стояла у борта машины, мяла да крутила пуговицу на гимнастёрке и смотрела на меня с тоской.
— Ну ты береги себя, Лёшка, — зарумянившись, проговорила она.
— Конечно. После победы в кино с тобой сходим, а ты и теперь жди да не кисни, — подмигнул я и обнял её.
Она не выдержала и намочила мне плечо слезинкой. Тут же утёрла глаза тыльной стороной ладони.