Страница 12 из 19
— Пыльно сегодня, — сказала она и шмыгнула носом. — От этих машин страсть как напылили. А в кино — это хорошо, — она вдруг посмотрела мне в глаза и чуть прищурилась. — А то ты меня так в Саратове ни разу и не пригласил.
— А я думал, ты не пойдёшь.
— Ну вот ещё. Индюк тоже думал.
Она улыбнулась, и от этой улыбки, румяного лица с покрасневшим чуть вздёрнутым носиком у меня внутри что-то сжалось.
Это же теперь моя война…
— Эй, вы что там, голубки? — прикрикнул старшина-инструктор.
Он тоже пришёл проводить своих «питомцев». Стоял поодаль, широко расставив ноги, заложив руки за спину, и кончики его гусарских усов сегодня были опущены. За внешней суровостью поблескивала холодной сталью солдатская боль. Он-то знал, куда нас отправляют, и понимал, что, скорее всего, никто не вернется.
— Время не ждёт. Грузись давай, боец.
Под его хмурым взглядом я запрыгнул на борт.
Ванька уже сидел в кузове, привалившись спиной к деревянному борту. Лицо у него было кислое.
— А мне Нюра даже слова доброго на прощание не сказала, — процедил он. — А я намедни шоколадку ей трофейную раздобыл. У мужиков выменял на часы.
Он с тоской потёр запястье, где у него ещё недавно красовались наручные часы отца. Даже кругляшок на коже ещё остался.
Закрыли борт, машина загудела, дёрнулась и тронулась в составе колонны. Бойцы покачивались в кузове, зажав винтовки между коленей. Пыль поднялась столбом.
И тут Нюрка, будто услышав Ванькину обиду — хотя слышать его слова про часы она теперь не могла, — вдруг выбежала на дорогу и крикнула, приложив ладони ко рту:
— Ваня! Ваня, до свидания! Не лезь под пули! Выживи!
Ванька аж подскочил. Схватился за борт, высунулся и замахал пилоткой.
— Да я заговорённый! Конечно, выживу! — заорал он.
Лицо у морячка просияло, уши покраснели, и он уже открыл рот, чтобы крикнуть что-нибудь ещё, но Нюрка добавила:
— И за Лёшкой следи! Чтобы не лез куда не попадя! Ладно? Обещаешь?
Вся радость с Ванькиного лица слетела, будто ветром сдуло. Он медленно осел обратно, натянул пилотку по самые уши и процедил:
— Пригляжу… за малахольным.
Отвернулся к борту и замолчал. Я хлопнул его по плечу, он дёрнулся и ко мне не повернулся. Ладно. Переживёт.
Колонна из трёх грузовиков тронулась по просёлку, объезжая выбоины. Степь вокруг расстилалась рыжая, с редкими кустами в низинах. Место мне досталось самое незавидное, у заднего борта, где пыль стояла столбом. Набивалась в рот и в нос, скрипела на зубах. Кто-то из наших, почувствовав это, даже прикрыл лицо чистой портянкой.
* * *
Головная машина вдруг встала.
— В укрытие! Воздух!
Все попрыгали из кузовов, кинулись кто куда — в канаву, под колёса. С запада нарастал гул мотора, и через секунду мелькнул силуэт самолёта. По очертаниям я сразу узнал «Фокке-Вульф», FW-189, двухбалочный разведчик с застеклённой гондолой посередине. Характерный силуэт, ни с чем не спутаешь. Наши за сходство с окном называли его «рамой».
— Не маячить! Ложись! — крикнул я тем двоим или троим, кто всё ещё метался по открытому месту.
Но самолёт пролетел мимо. Снижаться не стал, ушёл на восток.
— Разведчик, — прокряхтел коренастый ефрейтор со шрамом на скуле, выбираясь из канавы и отряхивая колени. Глянул в небо и зло сплюнул. — Вот ведь сволочь глазастая. Как «рама» над башкой закружит, так сразу нутро стынет. Знаешь уже, что не к добру. Эта тварь ведь просто так не шлындает. Высмотрит, вынюхает, а после жди — либо минами начнут поливать, либо артиллерия навалится. Для нас «рама», что похоронка. Снять бы её к чёртовой матери, да не всегда дотянешься.
Снова погрузились, снова в путь. Ехали ещё с полчаса, и дорога становилась всё хуже — колея разбита, на обочинах стояли остовы телег, дважды мы всей колонной объезжали воронки от бомб. Потом головная машина опять остановилась, и из кабины выпрыгнул старший.
— Дальше пешком, — скомандовал он. — Машины назад. Разобрать имущество, построиться.
Колея кончилась, потянулись узкие змейки, протоптанные сотнями ног по низкорослой траве. Шли молча, растянувшись в цепочку, и с каждым шагом воздух становился тяжелее — тянуло гарью, и впереди виднелись столбы дыма. Волга была уже близко.
Да и сами мы тут были уже не одни. На тропе стали попадаться люди. Сначала по одному, потом группами. Шли навстречу, еле переставляя ноги. Измученные беженцы — женщины с детьми, старики. Одежда изорвана, лица серые от пыли. Некоторые перевязаны, но не как в госпитале — грязными бинтами, обрывками тряпок. Одна женщина несла на руках ребёнка лет трёх, завёрнутого в грязную пеленку. Ребёнок не плакал и не шевелился, и я не мог понять — спит он или уже нет. Женщина же шла, глядя перед собой пустыми глазами, и ноги её переступали по тропе будто сами.
Бойцы смотрели на них и молчали. Ванька, шагавший рядом, отвернулся и стиснул зубы.
— Это ж откуда они? — прошептал я.
— Из города, эвакуированные, — ответил шагавший рядом боец с землистым лицом. — Я ж не пехота, земляк. Зенитчик я, под Саратовом мост прикрывал. А в Сталинграде у меня мать жила, сестра и Полинка, племяшка. Мать ещё летом писала, что уехать хочет. Я ответил: собирайся, уходи к нам. А потом и письма пропали. После уже один сталинградский из госпиталя мне растолковал: не выпустили. На переправах документы смотрели, без бумаг заворачивали. Город имени Сталина, нельзя, чтоб раньше времени пустел, тогда бойцы пуще стоять за него будут. А двадцать третьего августа немцы как поперли, город с землей смешали. Мать в Ерманском районе жила. Деревянный дом. После налёта там ни дома, ни улицы. И мои где-то там же. Полинке пять лет было. Потом, знашь, эти-то, — он ткнул пальцем вперёд и вверх, явно обозначая кого-то из генералитета, — спохватились, стали вывозить людей. Да что, поздно уже. Волга под огнём, переправы разбомблены, суда тонут. Я три рапорта подал, — добавил он без паузы, — чтоб меня перевели сюда. У меня к немцу свой счёт… за Полинку.
Мимо нас прошёл боец с забинтованной головой и пустым рукавом, подвязанным к гимнастёрке. Шёл, качаясь, будто ноги сами его несли, а глаза стеклянные, и под ноги он, кажется, вовсе не смотрел. Я окликнул его:
— Эй, браток, как там?
Раненый остановился, медленно повернул голову. Лицо у него было в ожогах, бинт на голове потемнел от засохшей крови.
— Как в аду, — сказал он глухо. — Но держимся.
Помолчал и добавил: