Страница 19 из 19
Я вдруг вспомнил стихи, которые со школьных лет, крепко врезались в память, простые и честные поэтические строки четверостишия:
Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу — во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
Подошел Ванька, посмотрел на меня, потом на кровь у меня на подбородке, потом на лопатку в своих руках. Сглотнул.
— Я видел, Скрипач, как ты морду ему погрыз…
— Ну извини не до реверансов было, тем более руки заняты были, — хмыкнул я.
— Знаешь, я вот думал, что на войне всякое повидаю. Но чтобы так…
Он, крепкий парень, рвано выдохнул и на секунду зажмурился.
— Бьём врага, Вань, чем под руку придётся. Хоть бы и зубами. Не забывай. Нам помирать никак нельзя.
— А ухо если куснуть? — Ванька нервно хохотнул. — Поможет?
— В ухе мало нервов, Вань. Глаза и нос…
Ванька снова хохотнул. С подрагиванием передернулся, но хохотнул. И от этого ему стало чуть легче.
Из пыли вынырнул Потапов. Он и еще двое бойцов уничтожили пулеметную двойку в соседнем зале. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в крови, но на ногах стоит твердо, в добела стиснутых пальцах зажата рукоять пистолета.
— Второй этаж! — скомандовал он. — За мной!
По частично обвалившейся лестнице мы кое-как поднялись наверх. Там успели поработать наши, старшина Коровин и с ним еще двое бойцов. В дальнем углу лежал убитый худой немец. Рядом, почти под рукой у него, телефонный аппарат с отходящим проводом, а ближе к оконному проему стояла стереотруба на треноге. Это был немецкий наблюдатель-корректировщик. Тот самый, из-за которого мы сюда и полезли. Его напарник-телефонист лежал у окна, скрючившись, в луже крови.
У другого окна распластался снайпер. Тот самый, мой. Валялся на боку, неловко подогнув ногу. Пуля вошла ему в плечо и пробила грудь. Рядом с трупом валялась винтовка с оптикой.
Я поднял винтовку — Маузер 98к, она же Kar98k. Сейчас самое массовое стрелковое оружие вермахта. По сути, это карабин, потому как ствол чуть короче, чем у стандартной винтовки. Но в обиходе называют винтовкой.
Карабин с полуторакратной оптикой «Zielvier». Тёмное деревянное ложе, воронёный ствол. Проверил затвор: ходит помягче, чем у мосинки. Немцы делали оружие добротно, тут спорить глупо. Однако оптика дрянная. Всего в полтора раза увеличивает. Эх… но для начала сойдет.
Потапов подошёл, посмотрел на убитого снайпера, потом на меня, потом на маузер в моих руках.
— Скрипач, это ты его снял?
— Я.
— Молодец. Доложу ротному.
— А может, меня в снайперы определите, товарищ лейтенант, — я качнул карабин в руке. — У меня и инструмент, теперь соответствующий имеется.
Потапов помолчал. Поднял с пола пустую гильзу, покрутил в пальцах и бросил обратно.
— Знаешь, что, Сотников. Пока оставь маузер себе. Но решать будет товарищ Иваненко, командир роты. Есть у нас в роте два снайпера уже, и толку с них, как с козла молока… а в моём взводе каждый боец на счету. Из окопа, знаешь ли, тоже метко бить нужно. Так что не лезь пока. Неизвестно ещё, доживём ли до утра. Сейчас немцы прочухают, что дом взяли, и начнётся. Миномёты, конечно, нас не возьмут, но, если лёгкую пушку подкатят, тогда худо.
— Нельзя здесь всем оставаться, — сказал я.
— Приказ был закрепиться, Сотников. Или для тебя приказ командира батальона — пустой звук?
— Оставьте здесь меня и пару бойцов, — сказал я. — Если артиллерия начнёт работать, всем незачем помирать. А пехоту, если что, отобьём при поддержке из ваших окопов.
Я помирать тоже не собирался, но вряд ли немцы будут отбивать дом ради одного только наблюдательного пункта. Им проще отработать его с расстояния. А я уже видел, что стены толстые, укрыться от снарядов есть где. И лучше, как раз троим, а не всем взводом.
Потапов недолго помолчал. То ли думал, то ли не хотел при бойцах признавать, что я прав.
— Ты, Сотников, меня под трибунал подведешь за такое своеобразное толкование приказа командования. Слушай приказ, — выпрямился лейтенант и повернулся к старшине. — Раненых перевязать. Трофейное оружие и боезапас собрать. Выбрать каждому позицию, выставить часовых. Ждём темноты, потом раненых оттащить в окоп.
— Жрать-то как охота, — пробурчал сибиряк.
Он уже сидел на корточках и выкладывал на пол содержимое немецкого ранца, а сам при этом светился, как ребёнок под ёлкой. Ванька тоже потрошил трофеи.
— Смотрите! Шоколад! — Ванька поднял тёмную плитку в вощёной обёртке, развернул, понюхал и откусил угол. Пожевал, сморщился. — Вот немчура чертова. Не шоколад, а камень, твёрдый, как кирпич, а горький-то какой, аж во рту вяжет, словно черемухи кулек сжевал. Тьфу…
— Ну ты всё-то не лопай! — прикрикнул на него кто-то. — Харя треснет, другим оставь!
— Другим — вон, тушёночку берите, — Ванька вытащил из ранца жестяную банку с немецкими буквами и цифрами на донышке, повертел в руках и швырнул бойцу. — А это что у нас? У-у… Галеты!
Он тут же достал и пачку галет в бумажной упаковке, разорвал, захрустел.
Обстановка разрядилась мгновенно. Минуту назад эти люди кололи штыками, били лопатками, резали ножами — сражались насмерть, а теперь потрошили немецкие ранцы с весельем, какое бывает только у людей, переживших смерть и вдруг обнаруживших, что жизнь продолжается, и в ней даже есть шоколад и консервы.
Бойцы передавали друг другу банки, хрустели галетами, делили тёмную плитку. Худой боец, Сашка, нашёл пачку немецких сигарет «Юно» — тонких, в красивой коробке с орлом, и закурил, блаженно щурясь. Но недолго. Всего через пару секунд он нахмурился и плюнул.
— Слабые, — оценил курильщик, выпуская дым. — Не махорка, конечно. Как воздух куришь. Но ничего, сойдёт.
— А ну-кась, дай штучку на пробу, — подскочил к нему Ванька.
— За штучку бьют по ручке.
— Немчуровое барахло зажилил? — возмутился Семибородов.
— Да шуткую я, — разулыбался Сашка. — Бери хоть всю пачку… такой дряни не жалко.
В другом ранце обнаружился сыр в обёртке из провощённой бумаги. Сибиряк поднял его на ладони, как драгоценность.
— Братцы, сыр! У фрицев сыр! — объявил он с таким восторгом, будто нашёл слиток золота. — Вот же живут, гады! Сыр на передовой! Мы тут сухари грызём, а они сыр жрут!
— Ну а теперь мы жрём, — хмыкнул Коровин и отрезал себе кусок ножом. Пожевал, кивнул. — Годный сыр. Но кубанский добрее будет. Вот скажу я вам, ребята, фашист — тварь, а снабжение у него поставлено. Этого не отнимешь.
Конец ознакомительного фрагмента.