Страница 18 из 19
Глава 6
Мы влетели в здание через проломы в стене, перепрыгивая через кирпичи и балки.
Первый немец выскочил из-за простенка. Молодой, карабин без штыка — замахнулся прикладом, метя в мне голову. Я не стал уклоняться. Шагнул навстречу и сделал выпад со всего маха от бедра штыком.
Метил в живот, но чертов фриц в последний момент споткнулся о кирпич, и узкий четырехгранный клинок упруго вошел ему в грудь. Продолжив падение и вгоняя штык еще глубже, немец выронил карабин, и уже лёжа на земле, захрипел, схватился обеими руками за штык. То ли обратно выдернуть хотел, то ли не отдать.
Я рванул было винтовку на себя, но штык засел в груди намертво, и тут же на меня навалились двое. Один справа, с ножом. Второй — слева, с «маузером», пытался меня насадить на плоский штык. Я отшатнулся, и немецкий штык прошелся по рукаву гимнастёрки, распоров ткань у локтя. Первый тут же ударил своим ножом, но я уже был готов. Перехватил его запястье, резко провернул наружу и выкрутил до хруста, вынуждая того упасть. Немец вскрикнул как-то хрипло, пальцы разжались, и он завалился на спину. А нож уже перехватил я, впечатав в его морду каблук.
Боковым зрением уловил движение сбоку. Второй немец оказался слишком близко для работы штыком и успел-таки врезать прикладом мне в плечо. Удар вышел смазанным, но и этого хватило, чтобы я поскользнулся на мелких кирпичных осколках и упал. Фриц замахнулся снова, сверху метя в голову.
Зубодробительный удар был неминуем.
Я чудом откатился, и затыльник приклада врезался в кирпич там, где только что была моя голова. По щеке хлестнула рыжая крошка. Я рванулся вверх, одной рукой ухватился за ствол его карабина, второй ткнул ножом в живот, но немец дёрнулся, и клинок прошёл мимо цели, распоров только добротное сукно у него на боку. Немец пнул меня сапогом в грудь, пытаясь вырвать оружие. Но я не отпускал. Выпустил нож, ухватился за карабин обеими руками и рывком подтянулся к фрицу вплотную.
Наши лица оказались в какой-то ладони друг от друга. В моём взгляде презрение и злоба, в его — смертельный ужас, словно он уже знал, прочёл на моём лице, что вот сейчас я вцеплюсь зубами прямо в глотку. Но я пальцами вцепился в глаза. Фашист дико заорал, выпустил карабин и обеими руками судорожно ухватился за мои запястья, пытаясь оторвать от себя. Мы повалились, но я не отпускал, всё давил большими пальцами ему на глаза, и пальцы постепенно погружались в глазницы.
И тут кто-то шарахнул меня в спину чем-то тяжёлым. Не дожидаясь второго удара, я откатился в сторону. Надо мной навис ещё один в «фельдграу» — но этот второй раз не стал бить, а вскинул ствол карабина, целя мне в грудь. Всё. С такого расстояния не промахнёшься.
Та-та-та!
— Полундра! — услышал я.
Короткая автоматная очередь прошила немца поперёк груди. Он дёрнулся, выронил карабин и повалился на меня. Я спихнул тело вбок и увидел Ваньку. Морячок метался по залу, бил прикладом ППШ, иногда коротко стрелял — в такой свалке зацепить своих было запросто, поэтому он больше работал тыльной стороной автомата, а не палил из него. Патроны надо беречь, при такой схватке не напасешься. Но моего немца снял чисто. Молоток, Ванька!
Я так и знал, все же патроны у Ваньки быстро закончились. Диск опустел, и морячок отшвырнул ППШ. Рванул с пояса лопатку, перехватил, как учил старшина, и рубанул ближайшего. Но попал по каске. Раздался звон. Зато уже второй удар пришёлся по руке, по предплечью. Немец завопил, отшатнулся, а морячок рубанул ещё раз под каску, уже точно по шее, и немец сполз на пол.
Я вскочил, подхватил немецкий карабин с пола и, передернув затвор, пальнул в ближайшего фрица, орудовавшего штыком, тот рухнул. Не успел передёрнуть затвор, как на меня набросился здоровенный унтер-офицер. Сгрёб за горло и, прижав к стене, стал сосредоточено давить. Массы во мне нынешнем раза в полтора меньше, чем в этой туше. Его толстые пальцы-клещи впились в кадык, как когти медведя, и воздух кончился сразу. Отбиться не получалось, оттолкнуть тоже не могу.
Сука фашистская!
Тогда я ухватил его затылок обеими руками, что есть силы рванул к себе и вцепился зубами в его мясистый нос. Стиснул челюсти и рванул головой.
Немец забыл про мою шею мгновенно. Отпустил, заорал белугой и схватился за лицо. Кровь хлестала между пальцев. Я выплюнул ему в морду кусок плоти вместе с кровью, и пока он шатался, ослеплённый болью и ужасом, я толкнул его что есть силы. Немец свалился навзничь. Тогда я подхватил с пола карабин и ударил штыком. Метил в грудь, но в горячке руки дёрнулись как-то вверх, и клинок вошёл в горло, располосовав надвое кадык. Унтер захрипел, булькая кровью.
Я выдернул штык, передёрнул затвор, вскинул карабин — но стрелять уже было не в кого.
Мы победили.
Только здоровенный боец-сибиряк, фамилию я его пока что не знал, добивал лежащего фрица булыжником, сидя на нем сверху. Камень весил с полпуда. От удара стальная каска прогнулась, а лицо вмялось внутрь. Боец зачем-то ударил ещё раз и только после этого с шумным выдохом отбросил камень.
Стало тихо. Вокруг так и стояла тонкой взвесью пыль, и в горле скрипело, будто песка наглотался. Я стоял посреди комнаты с чужим карабином в руках, а во рту кровь врага. Я сплюнул на пол, вытер губы рукавом, и рукав обильно окрасился бурым.
Ванька стоял у стены, привалившись спиной к кирпичной кладке, руки у него подрагивали. На заточенном краю лопатки влажно темнела полоса.
У меня во рту стоял отвратительный железный привкус, и сколько ни сплёвывай — не уходил.
В той жизни я пару раз читал немецкие мемуары. Офицеры вермахта писали, что рукопашная с русскими — самое тяжёлое испытание на Восточном фронте. В Европе к началу войны ближний бой считался пережитком. Современное оружие позволяло воевать на дистанции, и зачем дуриком лезть на штык, если можно расстрелять противника из пулемёта за сотни метров. У немцев рукопашная подготовка, конечно, существовала, за неё даже давали нашивку, но реально на практике ставку делали на огневую мощь и манёвр. Воевать они умели, надо отдать должное, но на расстоянии. А когда расстояние кончалось и оставались только штык, лопатка и кулак — терялись.
Один фашистский генерал написал потом в воспоминаниях: кто не побывал в рукопашной с русскими, тот не видел настоящей войны.
Немцев же пугала та остервенелость, с какой наши бились до конца, до последнего вздоха. И били всем, что попадет под руку. Вот и я сейчас рвал врага зубами. В самом прямом смысле.