Смотри и помни

— Лань Чжань.

Тот не отвечал. Вэй Усянь видел, как Лань Чжань борется с тем, что показывал ему храм, и, кажется, проигрывал в этой борьбе. Он снова позвал его. Наконец, видение, терзавшее его, отступило, и Лань Чжань едва заметно выдохнул.

— Ты должен выйти из храма. Стой у входа, но не входи внутрь.

— Нет, — отрезал Лань Чжань.

— Сущность работает через тебя, — терпеливо объяснил Вэй Усянь. — Она знает, что через тебя меня легче достать. Когда ты рядом и тебе плохо, она воспользуется этим. Нужно лишить её рычага воздействия.

— Вэй Ин.

— Это моё проклятие. Оно завязано на моих воспоминаниях. Ты с ним ничего не сможешь сделать, зато оно может использовать тебя против меня, — он встретил упрямый взгляд Лань Чжаня. — Я должен справиться с этим сам. Если что-то пойдёт не так, ты увидишь.

Лань Чжань долго молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я выйду.

— Вот и отлично. — Вэй Усянь усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Не делай такое скорбное лицо. Я же не говорил, что не вернусь.

Лань Чжань медленно отступил к дверям, но взгляд его остался прикован к черному силуэту Вэй Ина, шагнувшего вглубь зала.

Его шаги эхом отдавались от стен храма, нарушая мёртвую тишину. Вэй Усянь смотрел статуе прямо в глаза и думал:

«Мы с тобой уже встречались. Ты знаешь, что мне показать. И я знаю, что ты знаешь».

Давление в зале снова усилилось. Присутствие сущности теперь ощущалось почти физически, будто она стояла прямо у него за спиной и вспоминала всё то, о чём он предпочёл бы забыть.

Он не останавливаясь шёл к статуе.

Пять шагов.

Тень Цзян Яньли скользнула по стене. Он заметил её краем глаза, но заставил себя смотреть только вперёд.

Четыре шага.

Голос. Тот самый, который он слышал в кошмарах. Он ровно и безлико звучал сразу отовсюду:

«Вокруг тебя только смерть…»

Вэй Усянь стиснул зубы так, что заболели челюсти.

Три шага.

Стало казаться, будто стены зала начали сжиматься вокруг него. Он знал, что это не так, но тело против его воли реагировало на растущее давление. Он медленно выдохнул и шагнул вперёд.

Перед ним вспыхнул образ: он сам, молодой, стоит на вершине горы Луаньцзан. У подножия ветер развевает флаги над головами бесчисленного множества воинов объединённой армии великих орденов.

Вэй Усянь ждал, когда видение начнёт меняться. Когда из-за чужих спин появятся знакомые лица с немым обвинением. Но образ не менялся. Просто стоял перед глазами как воспоминание. Ни больше, ни меньше.

Он сделал последний шаг и остановился перед статуей. Глаза каменной женщины были закрыты, палец прижат к губам. Тише. Молчи. Смотри и помни.

— Я помню, — сказал ей Вэй Усянь. — Я помню всё.

Храм молчал. Давление больше не усиливалось. Вэй Усянь положил ладонь на основание статуи. Под слоем пыли угадывалась резьба, стёртая множеством прикосновений.

— Ладно. Давай разберемся, что ты такое.

Он смотрел на каменное лицо статуи и ждал.

Сущность наконец ответила. Тишина вокруг него стала другой. Как будто то, что жило здесь, повернулось к нему лицом и теперь пристально его изучало.

— Ну, — сказал он. — Видишь меня? Вот он я.

В дальнем углу зала, там, куда не доставал лунный свет, темнота стала плотнее, настолько, что он теперь не мог различить, где заканчивается стена и начинается что-то ещё. А потом она начала двигаться. Из угла донеслось тихое, шуршащее эхо — словно тысячи людей одновременно шептались, вздыхали и всхлипывали в темноте. Звук накатывал волнами, закладывая уши.

Вэй Усянь не отступил. Он думал о том, что рассказал адепт. О людях, которые приходили сюда с горем, и это место помогало им. Оно принимало чужую боль, а потом что-то в нём сломалось. Может, само по себе, а может кто-то помог.

У ног каменной женщины по-прежнему лежал лист лотоса. Он уже засох, а рисовые шарики почернели и рассыпались. Тот, кто их принёс, пришёл с надеждой на облегчение, но получил что-то другое.

— Ты показывал мне кошмары, — сказал Вэй Усянь, обращаясь к темноте в углу. — Надо признать, убедительные. Я им верил. Наверное, ты делал это не со зла, но ни я, ни те, кто приходил сюда до меня не хотели получить этого от тебя.

Образы начали возвращаться. На этот раз они разворачивались перед ним медленно, давая время рассмотреть. Вэй Усянь чувствовал на себе внимание сущности, она ждала, что он будет делать когда некуда бежать и некого обвинять. Когда остаётся только стоять и смотреть.

— Ты ведь не злой. Тогда почему делаешь это?

Образы из прошлого дрогнули и пропали. Вместо них Вэй Усянь увидел храм, каким он был когда-то: чистый, с курящимися благовониями и людьми, которые сидели у статуи и плакали, а потом уходили, оставив ей что-то тёмное и тяжёлое.

А потом — долгое одиночество. Люди перестали приходить, храм опустел. То, что принимало чужую боль, оставалось с ней наедине. Год за годом. Боль никуда не девалась. Она копилась. А когда люди начали приходить снова — она нашла выход.

— Значит, ты просто переполнен.

Вэй Усянь стоял перед статуей и думал о том, каково это — быть созданным принимать чужую боль и не иметь возможности её отдать. Каково это — когда тебя оставляют одного со всем, что ты собрал за сотню лет, и нет никого, кто расскажет, что делать дальше. Он понимал это лучше, чем хотел бы признать.

Он выдохнул и пошёл к выходу. Лань Чжань по-прежнему смотрел на него не отрываясь. Вэй Усянь подошёл и остановился рядом.

— Это не злой дух, — сказал Вэй Усянь. — Это старая сущность, которая принимала чужую боль. Она слишком долго была одна и теперь не знает, как от неё избавиться.

Лань Чжань внимательно всмотрелся в его уставшее, но спокойное лицо, и напряжение, сковывавшее его, наконец отпустило.

— Значит, нужно её освободить.