Страница 72 из 74
Соседний полк, которым командовал подполковник Матюшин, тоже отбился. Возможно, не полностью удержал передовые секреты и понес тяжелейшие потери, но свою главную задачу выполнил. Немцы, вдребезги проиграв встречное боестолкновение на нашем участке, теперь четко понимали: если они попытаются нахрапом продавить истончившуюся линию обороны у Старой Волотовы, мы в любой момент сможем ударить им в открытый фланг.
— Да, Федор Ефимович, это было очень сильно, — кивнул я, стирая с лица въевшуюся смесь копоти и пота. — Но только, товарищ командир, вы же как опытный военный понимаете, что это лишь временная отсрочка. Немцы перегруппируются. Мы обязаны думать на шаг вперед.
— Я уже отправил стройроту и всех свободных людей, чтобы они срочно рыли третью линию обороны. Но уже непосредственно в тылу, на окраинах, на самом входе в город, — отрывисто ответил Уткин.
Я посмотрел в его покрасневшие глаза и понял, что он лукавит. Он прекрасно осознавал, что я говорю совершенно не об этом. Рядовым бойцам сейчас, после этого локального успеха, была жизненно необходима слепая уверенность в победе. Своего рода психологическая защита — инстинктивное желание закрыть лицо ладонями, чтобы не видеть надвигающейся катастрофы, не замечать, что это всего лишь кровавая агония фронта и что скорая победа нам пока объективно не светит. Но мы, командиры, не имели права на эти спасительные эмоции. Мы должны были рационально, с хирургической холодностью подходить к оценке обстановки.
— Ты что это, лейтенант… предлагаешь мне оставить позиции? — голос Уткина вдруг потерял всю радость недавней победы и лязгнул металлом. Он тяжело повернулся ко мне, сжимая кулаки.
— Нет. Не оставить в панике и не сдать врагу! — жестко парировал я. — А организованно, по приказу, откатиться на запасную линию ровно в тот момент, когда враг пойдет в следующую, по-настоящему генеральную атаку. Они педантичны, они учтут плотность нашего огня и огненные ловушки, которые мы только что применили. Они подтянут гаубицы. Поэтому мы должны сделать нечто большее, чем просто героически умереть в этих ямах. Я предлагаю тотально заминировать здесь всё вокруг, пока есть окно тишины. Заложить фугасы под брустверы. А потом, когда враг ворвется в траншеи, накрыть его взрывами прямо на наших бывших позициях!
Федор Ефимович Уткин посмотрел на меня так, словно перед ним стоял диверсант или предатель Родины. Я прекрасно понимал его свинцовые ощущения. Кадровый офицер, этот серьезный и рассудительный человек тоже поддался эмоциям. Его накрыла та обманчивая, пьянящая волна эйфории от вида горящих фашистов, которая сейчас бушевала в измученных сердцах уцелевших советских парней. Отдать эту землю, щедро политую их кровью, казалось ему кощунством.
— Ты уверен в этом? Уверен, что следующий их штурм мы здесь не переживем?
Тон Уткина был сдавленным, тяжелым. Этот упрямый, железный человек категорически не хотел сдавать ни пяди отвоеванной земли. Но я-то отлично знал стратегическую задачу его батальона. И она была выполнена, даже перевыполнена немыслимой ценой! Приказ требовал от него любой ценой сдерживать механизированные катки немцев до вечера восемнадцатого августа. Сейчас шло уже девятнадцатое. Мы подарили фронту лишние сутки. Изувеченные, деморализованные немцы явно не смогут прорваться в Гомель сегодня до заката. А это значит главное — стратегическая эвакуация города продолжится. Эшелоны будут уходить на восток.
В той, иной, известной мне реальности при отступлении из Гомеля в страшной спешке забывали целые склады, а исправную технику бросали прямо в центральном городском парке. Но в этот раз, благодаря выигранному нашим батальоном дню, через реку Сож будет перевезено гораздо больше имущества.
Больше солдат и кадровых офицеров успеют перебраться на южный берег. А значит, они избегут страшных котлов и не попадут в плен, как это было в моей настоящей истории. Следовательно, в рядах Красной Армии останется больше обстрелянных, злых бойцов, которые продолжат сопротивление. И, возможно, тогда враг будет остановлен не только под Москвой. Быть может, уцелевшие здесь опытные части помогут отбросить германские силы дальше Ржева и Вязьмы, не допустив той грядущей чудовищной мясорубки.
— Думаете, Федор Ефимович, мне самому хочется оставлять эти окопы, которые мы с таким кровавым потом рыли? — Я тяжело шагнул к брустверу. — Нет. Но посмотрите на это поле, — я широким жестом указал в сторону перепаханной пустоши возле Старой Волотовы, сплошь усеянной серыми телами убитых немцев. — Нам нужно сберечь силы. Мы обязаны оставить в первой траншее только тонкую цепочку заслона — смертников, которые будут способны создать иллюзию плотности огня, сопоставимую с присутствием всего полка. И эти бойцы должны заранее, с закрытыми глазами, знать пути отхода. Потому что всё остальное пространство мы должны тотально заминировать. Фугасами, растяжками, минами — неважно. Спрыгнув в пустые окопы, немцы должны взрываться здесь столь часто, насколько это вообще физически возможно. А наши снайперские группы залягут вон там, на господствующем холме на окраине деревни, и будут методично бить их на выбор.
— Снайперские группы?.. — медленно, словно пробуя на вкус незнакомый тактический термин, повторил Уткин.
Возможно, я снова ляпнул лишнее, опередив время. Скорее всего, в августе сорок первого Красная Армия еще не использовала массированный снайперский террор в виде слаженных, автономных отрядов. Я точно знал, что такие специализированные группы стрелков-охотников будут массово сформированы только в руинах Сталинграда, и уже этот успешный опыт распространится на все фронты. Но почему бы не применить эту убийственную тактику прямо сейчас?
— И где же ты мне столько метких стрелков найдешь? — горько усмехнулся комбат, оглядывая наши поредевшие порядки.
— А много и не надо. Достаточно собрать хотя бы две мобильные группы. В каждую — по семь снайперов, двоих автоматчиков для ближнего боя и охраны, одного пулеметчика в прикрытие и одного корректировщика, который заодно будет вести счет пораженным целям. Неужели в батальоне не наберется два десятка человек?
— Наберется, — Уткин задумчиво потер небритый подбородок. — У меня в штабе где-то даже лежат списки метких стрелков, которые мне передали товарищи из НКВД и Осоавиахима. Есть парни, которые до войны в тирах сутками пропадали, на значок «Ворошиловского стрелка» сдавали, оптику знают как свои пять пальцев…