Страница 71 из 74
Глава 22
Деревня Прудок.
19 августа 1941 года.
Сперва, в точности как и было оговорено планом, светящиеся пунктиры трассирующих пуль ударили по сухой земле рядом с дальней от нас канавкой, до краев залитой самодельной горючей смесью. Вспышка! Тугой хлопок воспламенения на мгновение перекрыл грохот боя. Огненный вал взметнулся вверх, и в ту же секунду практически половина атакующей немецкой пехоты, а вместе с ней и передовые танки, оказались наглухо отрезаны от своих основных сил.
А затем полыхнула и вторая траншея, вырытая уже непосредственно перед нашими позициями.
Это было страшное, завораживающее своей жестокостью зрелище. Как бы жутко и эффектно ни смотрелись мечущиеся в пламени немецкие солдаты и офицеры, пытающиеся сбить с себя липкий огонь, как бы ни корчились на выжженной земле те, кто уже заходился в предсмертных судорогах, — главным тактическим эффектом было не это.
Главным был внезапный, ослепительный свет, ударивший по привыкшим к сумеркам глазам противника. Этот резкий перелом в ходе сражения вызвал у педантичных немцев то, что во все века и у всех народов вызывает неуправляемый огонь — первобытный, животный страх и неодолимую панику.
Плотность вражеского огня рухнула почти до нуля. В нашу сторону перестали лететь пули, враг был ослеплен и дезориентирован. И это позволило вжавшимся в дно окопов красноармейцам воспрянуть духом. Над брустверами поднялись каски.
И мы начали лупить по мечущимся серым силуэтам изо всех стволов, с яростью выплескивая накопившийся страх, не жалея патронов. Уже через тридцать секунд этой шквальной стрельбы стало очевидно: теперь главная задача немцев не в том, чтобы взять наши позиции, а в том, как бы унести ноги с этого огненного побоища.
— Бей! Быстрее перезаряжай! Не давать им опомниться! Завтра они так подставиться себе не дадут! — срывая голос, орал я сквозь грохот выстрелов.
При этом я ни на секунду не отрывался от резинового наглазника оптического прицела. Ловил в перекрестье мечущуюся фигуру в фельдграу. Мягко выжимал спуск. Отдача толкала в плечо. Лязгал затвор, выбрасывая дымящуюся гильзу, и ствол тут же смещался чуть в сторону, выискивая новую, еще живую мишень.
Это была настоящая бойня. Страшная, но необходимая. Глядя на то, как горят их штурмовые группы, я был абсолютно уверен: сегодня немцы в атаку больше не сунутся. А значит, мы выиграли еще один день. Завтра, возможно, продержимся еще сутки. Время сейчас было дороже любой крови. Хотя они взаимосвязаны. Не будет время, прорвутся немцы, окружат может не всю 21-ю армию, а ее часть, вот и кровь, унижения, смерти в концлагерях. Сейчас же, как я надеялся, военные отходят организованно.
А побоище на нейтральной полосе продолжалось. Оказавшиеся перед сплошной стеной бушующего пламени немецкие танки полностью потеряли ориентиры — механики-водители слепли от жара и света, их бронированные коробки беспомощно лязгали гусеницами, пятясь назад. Густой, жирный от сгоревшей нефти дым поднялся стеной и потянулся прямо на немецкие позиции. Этот удушливый, черный шлейф нес с собой такой ядовитый угар, что эффект от него был немногим слабее, чем если бы мы прямо сейчас распылили над ними боевые отравляющие газы. Вражеские порядки закашлялись и дрогнули.
Я выстрелил еще пару раз, но быстро понял, что дистанция до убегающих фигурок уже превысила пятьсот метров. Сейчас, сквозь дым и копоть, можно было бить только наугад, по площадям и скоплениям врага, без гарантии попадания. Тратить патроны не имело смысла. А вот что нужно было сделать срочно, прямо в эту секунду, пока враг парализован шоком…
— Слушай мою команду! Бегом за трофеями! — крикнул я, оборачиваясь к траншее. — Собирать оружие и патроны с убитых! Как только с их стороны прозвучит хоть один прицельный выстрел — сразу всем возвращаться обратно! Живо!
Да, это был смертельный риск. Но, прильнув к биноклям, я видел, что противник сломлен и дезориентирован. Немецкая пехота бежала. Бежала так панически, что обгоняла свои же бронетранспортеры и штабные машины, которые еще недавно считались глубоким тылом.
Глядя на это беспорядочное бегство хваленого вермахта, я до скрипа стиснул зубы от досады. Если бы прямо сейчас, в эту самую минуту, у нас в резерве оказалась хотя бы одна полнокровная, свежая стрелковая дивизия… Мы бы ударили им вслед всей своей пролетарской яростью! Мы бы погнали их, может, и не до самого Жлобина, но как минимум отбросили бы на нашу старую линию обороны в Поколюбичах. Но дивизии у нас не было. Были только мы.
Вот только не было у нас этой спасительной физической силы. Свои главные резервы мы частично надорвали, до кровавых мозолей вгрызаясь лопатами в землю при сооружении укрепленного района, а частично — щедро выплеснули кровью в предыдущих, не менее страшных боях. Нас оставалось критически мало для масштабного контрудара. Но зато теперь мы были невероятно сильны духом. Эти оглохшие, закопченные люди в прожженных шинелях были готовы умирать, но уже не слепо, а забирая с собой как можно больше врагов.
Особенно после того, как прямо сейчас почти каждый боец из нашего сводного полка народного ополчения впервые по-настоящему почувствовал вкус победы и увидел животный страх врага. Не свой собственный, липкий страх 1941 года, который леденит душу, сковывает движения и не позволяет нажать на спуск, а именно вражеский страх.
Это зрелище бегущих в панике немцев давало ясное, кристальное понимание: перед тобой не непобедимая стальная машина вермахта, а всего лишь человек. Да, обученный, вооруженный до зубов, умеющий воевать, но все-таки смертный человек. Состоящий из такой же плоти и крови, который так же кричит от боли и так же исправно умирает от русской пули.
Эта наглядная, жестокая окопная психология лучше любых высокопарных речей комиссаров-политруков восстанавливала моральный дух и разжигала в бойцах яростное рвение продолжать сопротивление.
— Мощно получилось. Правильно, — хрипло, с каким-то мстительным выдохом произнес комбат Уткин, опуская бинокль. Он не отрываясь наблюдал за тем, как откатываются уцелевшие немцы, бросая свои позиции, в том числе и на окраинах деревни Старая Волотова.