Страница 73 из 74
— Вот таких мне и надо, Федор Ефимович! И как можно быстрее отправьте их ко мне, — горячо сказал я. — Мне нужно хотя бы в теории, на пальцах, объяснить им специфику: в чем реальная сила и в чем главная слабость таких автономных единиц. И вот тогда мы сможем очень долго и малой кровью сдерживать врага. Даже если немец не рискнет снова бросить танки, его атакующую пехоту мы будем выкашивать этими двумя группами десятками.
Немцы, как мы и предполагали, в немедленную повторную атаку не пошли — зализывали раны. Мало того, над полем боя повисло то самое жутковатое спонтанное перемирие. Никаких гласных договоренностей, разумеется, не было, но враг дал короткую передышку нашим бойцам. Красноармейцы поползли на нейтральную полосу, собирая трофейное оружие прямо из-под носа у фашистов. Тащили в окопы прежде всего пулеметы и автоматы, хотя последние, с их высокой скорострельностью, на мой взгляд, идеально пригодились бы уже для глухой обороны непосредственно в условиях плотной городской застройки.
А чуть позже со стороны немецких позиций показались их похоронные команды. Они шли открыто, намереваясь забрать своих убитых и раненых. Словно бы договорились забрать своих.
В голове мелькнула мысль: как правильно поступить в этой ситуации? Они же вроде бы дали нам спокойно собрать оружие. По негласному солдатскому закону следовало ответить тем же благородством.
Но нет. Хрен им, сукам! Война сорок первого года была слишком страшной, слишком бескомпромиссной для рыцарских жестов. Уткин, сжав челюсти, поднял бинокль, холодным взглядом оценил количество вражеских санитаров на открытом пространстве и отдал безжалостный приказ: открыть шквальный пулеметный огонь по всем, кто осмелился выйти на поле.
— Я бы дал им спокойно собрать своих мертвецов, — хрипло произнес Уткин, мрачно глядя на то, как под нашим пулеметным огнем падают на нейтральной полосе вражеские санитары. — Дал бы, если бы не понимал отлично, для чего именно они расчищают поле. Попробуй-ка прогнать танки в атаку по земле, когда она усыпана горами трупов. Гусеницы вязнут в мясе. Не говоря уже о том, что этот жуткий пейзаж наглядно деморализует их свежие резервы и отбивает всякое желание продвигаться вперед. Так что пусть те из фрицев, кто еще остался в живых, сидят в своих окопах и любуются на гниющие тела товарищей. Помогать им прибираться я не позволю.
И эти жестокие аргументы были абсолютно небезосновательны. Играть в рыцарские политесы с немцем в сорок первом было неприемлемо ни в какой форме. Да, они позволили нам собрать трофейное оружие. Но свое искреннее русское «спасибо» мы скажем им исключительно тогда, когда это самое оружие начнет щедро посылать убийственные свинцовые приветы самим же нацистам.
Нет, никакого протеста не было. Так их, гадов! Я даже зевал, смотря на то, как подстреленная немчура ползла обратно с поля.
Вообще, мой сон в эти дни стал в высшей степени рваным и беспокойным. Бывают на войне моменты, когда над человеком довлеет такая абсолютная усталость, что можно спать стоя, привалившись к стенке траншеи. А теперь, когда тупая измотанность от долгих лесных переходов испарилась, организм перешел в режим выживания. Я спал урывками, по полтора-два часа каждые шесть часов. Но на постоянном адреналине парадоксальным образом чувствовал себя неестественно бодрым и решительным.
Цифры потерь. Сухие штабные цифры. За ними, конечно же, стояли искалеченные судьбы живых людей. Вот только если прямо сейчас начать вникать во все кровавые подробности — кто потерял друга, кто брата или отца, — никакого рационального отношения к войне не останется. Эмоции убьют рассудок. Чтобы оплакивать павших, нужно найти время. А сейчас его катастрофически нет.
Поэтому, когда комбат Уткин и спешно прибывший на наш участок командир полка подполковник Матюшин при свете коптилки слушали отчет о потерях, озвученная цифра в пятнадцать-семнадцать процентов личного состава прозвучала почти как триумф. В реалиях августа это говорило в пользу того, что мы не просто выстояли, а справились со своей задачей блестяще.
— Но фашистов-то мы побили куда больше, — глухо констатировал Уткин. — Думается, на двух участках обороны не меньше трех тысяч они здесь потеряли.
С точки зрения строгой арифметики это наверняка было некоторым преувеличением. Хотя глаза, когда мы осматривали поле боя сквозь оптику, упрямо подсказывали цифру и в пять тысяч. Немецкие тела лежали массово, порой образуя целые жуткие завалы: одни — обугленные до неузнаваемости, иные — страшно искореженные взрывами.
Матюшин тяжело оперся о дощатый стол.
— Ко мне прибыл делегат из штаба Двадцать первой армии. Приказано отходить к своим… Поразительно, — с глубокой горечью произнес подполковник. То, что любой малодушный трус воспринял бы как подарок судьбы, кадровый офицер считал личным оскорблением.
Его отзывали за реку. Вообще штаб отзывал практически всех старших офицеров, которые чудом держали эту изломанную линию обороны. Еще перед совещанием Уткин тихо спрашивал, готов ли я прямо сейчас оставить позиции и отправиться к спасительной переправе на Соже. К той самой переправе, которую немцы, что удивительно, так и не смогли разбомбить. Видимо, зенитчики так основательно надавали по соплям их хваленым «лаптежникам», что люфтваффе взяли паузу и собирались с мыслями.
— Я должен уйти. Приказ. Старшему комсоставу — приказ жесткий и обсуждению не подлежит. Младший комсостав остается на свое усмотрение, для организации арьергарда, — тяжело роняя слова, сказал подполковник.
Он поднял воспаленные от бессонницы глаза и посмотрел прямо на Уткина, на меня и на сидевших рядом капитана со старшим лейтенантом, приглашенных на это мрачное совещание.
— Для меня было великой честью сражаться плечом к плечу с такими героями, — голос подполковника Матюшина на мгновение дрогнул, но он быстро взял себя в руки, оглядывая наши уставшие, закопченные лица. — И знайте: если вы когда-нибудь услышите по сводкам про Двадцать первую армию, которая ведет тяжелые, кровопролитные бои с фашистами… знайте, что она не разбита. Она обязательно перегруппируется, дооснастится свежей техникой, пополнит ряды и обязательно вернется сюда. Вернется, чтобы освободить этот город! — твердо закончил он.