Страница 5 из 74
А ведь я был что-то вроде охранника, хотя и числился адъютантом, хотя таких должностей и назначений не было. Да не важно мне было, кем, хоть и писарем. Главное, что был рядом с гением, каким я его считал.
Вокруг был какой-то свой мир. Тела убитых людей, дятел стал долбить в дерево, шелест травы и листвы. Картина… ужасающая, но и показывающая, что пусть сейчас врагу многое удается, но тут лежат и диверсанты. Нас не возможно бить безнаказанно и мы победим.
Я заставил себя отвернуться и начать действовать. Время утекало. Принялся методично собирать разбросанное по поляне оружие, стаскивая его к уцелевшей машине и забрасывая на заднее сиденье. Сталь глухо брякала об обивку.
Вскоре очередь дошла и до того самого сержанта, который прикрывал меня в начале боя. Он успел сделать несколько метких выстрелов, определенно забрал с собой кого-то из нападавших, но удача отвернулась от него. Очередь из немецкого пистолета-пулемета прошила бойца поперек груди. Мозг упорно порывался обозвать вражеский ствол «маузером» или «шмайссером», путаясь в классификациях, но суть от этого не менялась — эта трескучая машинка навсегда успокоила безвестного героя.
А вот моему реципиенту нужно было бы лучше изучать оружие врага.
И только сейчас, осматривая позицию сержанта, я заметил в кустах чуть поодаль еще один автомобиль. С дороги его скрывал плотный кустарник. Машина была попроще, не такая статусная, как генеральская, но её наличие разом всё объяснило: у командира корпуса всё же было сопровождение. Охрана, которую грамотно отсекли и уничтожили первыми же залпами.
Я поймал себя на мысли, что память реципиента выдает информацию порциями, обрывками. И эти вспышки становились всё слабее. Создавалось стойкое впечатление, что сознание этого храброго парнишки, чье тело я занял, стремительно угасает. Со мной останется лишь то, что я успею выхватить, осознать и зафиксировать прямо сейчас, пока последние искры его личности не растворились в небытии.
Рядом со второй изрешеченной пулями машиной лежал убитый советский командир. На его петлицах отчетливо выделялись прямоугольники — полковник. Мой внутренний голос по привычке назвал его офицером, хотя я тут же одернул себя: на дворе тысяча девятьсот сорок первый год, погоны и само слово «офицер» вернутся в армию только в сорок третьем. Сейчас они — командиры.
Минут десять напряженной физической работы ушло на то, чтобы собрать оставшиеся стволы, боекомплект, документы павших воинов, и загрузить всё это в машину. Мелькнула мысль забрать с собой и полковника, но я отказался от нее. Места не хватало, да и возиться с двумя тяжелыми телами не было ни времени, ни сил. Я оставлял его здесь.
Но вот комкора я твердо решил вывезти к своим. Чего бы мне это ни стоило.
Располагать тело на заднее сиденье, поверх сваленного в кучу трофейного оружия, я не стал. К тому же мне был жизненно необходим чистый обзор через заднее стекло — уходить вслепую равносильно самоубийству. Пришлось изрядно попотеть, перетаскивая тяжелое, обмякшее тело на переднее пассажирское кресло.
Когда я наконец сел за руль и запустил мотор, рядом со мной находился только один безмолвный попутчик. Тот самый прославленный комкор, который еще недавно ехал на критически важный участок обороны.
Он, очевидно, был твердо уверен: если появится в первых рядах, если лично поднимет людей, то немцы не пройдут. И ведь эта тактика работала. Всплывшие воспоминания парня подсказали: 63-й стрелковый корпус, несмотря на некомплект и жуткие потери, умудрился не просто выстоять. Они отбросили фашистов за Жлобин и Рогачев, разом спутав врагу карты и отсрочив планы гитлеровской молниеносной войны.
Остановился у водительского сиденья. Куда направляться — понятно. В тыл, в противоположную сторону от линии фронта. Отвезти генерала и там… А там могут и взвод дать, меня многие знать должны. И в бой.
Я выжал сцепление. Коробка передач оказалась чудовищно тугой — рычаг пришлось вбивать на место едва ли не ударом, с невероятным усилием. Тяжелый руль без всякого гидроусилителя, хотя бы плохеньким, требовал участия обеих рук и крепкого хвата. Так что разворачивался я медленно, крехтя, ворочая руль с натугой.
Приходилось буквально бороться с машиной, чтобы не поймать колесами очередную глубокую воронку или колдобину, которыми была густо усыпана изуродованная взрывами грунтовка.
Двигатель натужно ревел. Я жал на газ, выжимая из незнакомого и неповоротливого автомобиля максимум возможного на этой разбитой дороге.
В голове пульсировал адреналин. Я гнал вперед, и при этом всё мое существо находилось в режиме предельной концентрации, словно я сидел не в кабине автомобиля, а в кокпите истребителя. Глаза непрерывно сканировали обочины, выискивая засады, а шея сама собой вжималась в плечи.
Наверное ощущения должны быть сродни тому, как воюют летчики. Они в кабине и вынуждены крутить головой чуть ли не на все триста шестьдесят градусов, чтобы заметить врага и не потерять друга.
По старой, въевшейся в подкорку привычке, взгляд то и дело отрывался от дороги и уходил вверх. Я, стараясь, высовывать голову в открытое окно авто, до боли в глазах всматривался в ясное, лишь на самом горизонте подернутое редкими облаками небо сорок первого года — больше всего на свете боясь услышать над головой густой, прерывистый гул и увидеть падающую сверху смертоносную хищную птицу с крестами на крыльях. Или нет… беспилотников я опасался, выработалась привычка.
Из угасающей памяти реципиента мне удалось вычленить конкретную дату, и от нее повеяло холодным ужасом. Семнадцатое августа тысяча девятьсот сорок первого года. Самое пекло. Белорусская земля под колесами и гусеницами смертельного врага.
Это дорога на Гомель, который, судя по обрывкам стратегических сводок в голове парня, должен был пока еще держаться, не смятый немецкими клиньями. Чего никак нельзя было сказать о Жлобине — прямо сейчас, в эти самые минуты, его растерзанные улицы наверняка уже содрогались под мерной, тяжелой поступью кованого немецкого сапога.
Я до боли стиснул зубы. С огромным трудом мне удавалось унимать подступающую горечь и не давать слезам застилать воспаленный взгляд. Чувства получилось вроде бы как взять под контроль, но слезные железы словно бы жили собственной жизнью, исправно выдавая влагу.