Страница 19 из 74
Повезло мне, что они слишком робкие для настоящего бунта. Будь в них хоть капля дурной решимости, я бы уже получил пулю в спину от своих же — просто из животного страха перед боем. Но война — штука циничная. Люди, движимые страхом, которые своими глазами видели, что за паникерство и неподчинение я могу пустить в расход на месте, будут воевать. Страх — низменное чувство, оно есть у каждого, но здесь, в тылу врага, этот страх нужно уметь перемалывать в злость и подчинение.
— Я — младший лейтенант Владимир Серёгин! Вывожу группу из окружения! — снова прокричал из-за кустов голос.
— Я — лейтенант Шилович! — зычным, уверенным командирским голосом, не терпящим возражений, отрезал я из своего укрытия. — Младший лейтенант, выйди с поднятыми руками вперед! К большой сосне, в трех метрах от тебя!
Из зарослей донеслось едва уловимое шушуканье и треск сухой ветки. Младлей отдавал приказы своим на случай непредвиденной ситуации? Неужели грамотный попался? В такой ситуации, в котле, верить нельзя никому. Логично, что он расставляет своих людей, чтобы они взяли меня на прицел и прикрыли его, если это окажется немецкая засада.
Я вжался щекой в приклад, взяв на мушку просвет у огромной, приметной сосны, ствол которой в два обхвата порос густым сизым мхом.
Спустя томительные десять секунд из-за дерева показалась фигура.
Он вышел осторожно, держа руки на уровне груди, ладонями вперед. Молоденький, светло-русый парень с правильным, даже миловидным лицом, на котором сейчас застыла каменная решимость. До войны от девчонок у такого наверняка отбоя не было.
Выглядел он типично для сентября сорок первого: выцветшая хлопчатобумажная гимнастерка, брезентовый ремень вместо кожаного, на петлицах пусто — треугольники спороты, чтобы не привлекать внимание снайперов. Но на правом боку висела расстегнутая кирзовая кобура от нагана. И я четко видел, как мелко подрагивают пальцы его правой руки, готовые в долю секунды нырнуть к рукояти револьвера.
Молодец. Настроил себя на боевой лад, не сдастся без крови. Вот только, дернись он сейчас, против моего ствола он бы точно не успел.
Глядя на этого напряженного, совсем еще юного командира, я поймал себя на горькой мысли: если бы не эта проклятая война, такие парни наплодили бы стране здоровое, крепкое потомство. С таким генофондом никакие демографические ямы были бы не страшны. А сейчас его жизнь стоит копейку, и оборваться может от шального осколка в любую секунду.
Не опуская винтовку, но перехватив её так, чтобы ствол смотрел в землю — однако с расчетом вскинуть за долю секунды, — я шагнул из своего укрытия. Кусты волчьей ягоды, окаймлявшие ствол старой сосны, глухо зашуршали по голенищам сапог.
— Младший лейтенант, доложитесь, — сухо скомандовал я, разглядев на его выцветших петлицах по одному эмалевому «кубарю».
Подспудно я выдохнул с облегчением: хорошо, что по званию я старше. На войне субординация и железная дисциплина — это хребет, на котором держится всё. Без них нет шансов выжить, не то что победить. Безусловно, я бы подчинился и майору, и капитану, будь они здесь, но только при условии, что это настоящие офицеры, а не штабные истерики, бросающие людей на убой. В котле сорок первого нормальный командир — на вес золота.
Младший лейтенант вытянулся, насколько позволяла обстановка, рука скользнула от кобуры по швам:
— Выхожу с остатками своего взвода и примкнувшими бойцами из других частей. Личного состава — семнадцать красноармейцев и два сержанта. На вооружении: семь трехлинеек, один трофейный немецкий автомат, один ручной пулемет Дегтярёва. И две гранаты РГД-33. Боекомплект критически ограничен.
Коротко, по уставу и в самую суть. Из кустарника за его спиной начали настороженно, словно тени, выступать его люди. Обросшие, с серыми от усталости лицами, в грязных гимнастерках со следами высохшего пота на спинах. Пулеметчик бережно, как ребенка, прижимал к груди тяжелый ДП-27 с плоским диском.
Боеприпасов мало, но группа уже не такая и беззубая. Теперь можно быть более уверенными, а то и воевать.