Страница 20 из 74
Глава 6
Жлобинский-Гомельский район
17 августа 1941 года
Слова об окружении были логичными, особенно, если знать то, что мне доступно из послезнания. Вот только младший лейтенант откуда это знать может.
— С чего вы взяли, что мы в полном окружении? — прищурился я.
— Сперва я повел группу к Большевичам, чтобы южнее деревни Хальч выйти к переправе и соединиться с нашими, — голос парня дрогнул. Он отвел глаза, разглядывая прелые листья под сапогами, и добавил тихо, с жуткой виной: — Вовремя заметил головной дозор противника. Они перекрыли дорогу бронетранспортерами и двумя танками. Я… принял решение в бой не вступать. Обошли лесом.
Он втянул голову в плечи, словно прямо сейчас ожидал удара в лицо или пули в грудь за проявленное малодушие. Сентябрь сорок первого не прощал отступлений без приказа. Но это был тот самый случай, когда парень включил мозги, а не слепой устав.
— Поступаете в моё распоряжение, — жестко, но спокойно сказал я, видя, как расширились его глаза. — И считаю, что действовали вы абсолютно грамотно. Сунулись бы с винтовками на броню — положили бы там всех людей без толку. А мы еще, младший лейтенант, повоюем. Еще заставим этих фрицев умыться кровью.
— Разрешите вопрос, товарищ лейтенант? — парень заметно выдохнул, плечи его расправились, к лицу прилила кровь. Я кивнул. — А почему… фрицы? — с искренним недоумением спросил он.
— Ну, пусть будут гансы, — криво усмехнулся я, поняв, что употребил словечко, которое еще не успело уйти в широкий солдатский обиход. — Неважно, как зовут это зло, Володя, с которым нам сражаться долго и мужественно. Важно, чтобы в траншеях их лежало как можно больше. С простреленными головами.
Вскоре наши группы перемешались, знакомясь. И, признаться, для меня было настоящим откровением увидеть это героическое поколение вблизи. Те люди, что вышли с лейтенантом, разительно отличались от паникеров, которых я вел до этого. В их воспаленных, красных от недосыпа глазах плескалась холодная ярость. Это были бойцы, готовые вгрызаться врагу в глотки. Глядя на них, я понял, что могу спокойно поворачиваться к ним спиной — не предадут и не сбегут.
Те самые люди, которым и писали их правнуки: «Спасибо деду за Победу».
— Выход! — скомандовал я скоро.
И без того теряем время. Еще два, или три дня и немцы прорвали бы оборону Гомеля. Знать бы точно, когда. Но я собирался принять участие в оборонительных боях за этот город.
Еще часа полтора в быстром темпе мы шли на восток. Шли густым ельником, на удивление бесшумно, несмотря на то, что отряд разросся втрое. Сейчас нас было под три десятков бойцов.
В какой-то момент сердце радостно екнуло — впереди, километрах в пяти, тяжело и раскатисто забухала артиллерия. Если бьют пушки, даже пусть они и немецкие, значит, там узел сопротивления! Значит, наши успели закрепиться на рубеже и дают отпор бронированным клиньям Гудериана, или кто там прорывает оборонительные линии на этом участке Великой войны.
Но надежда умерла так же быстро, как родилась. После десятка глухих разрывов канонада стихла. На краю слуха еще пару минут сухо трещали винтовочные выстрелы, а затем лес накрыла давящая, равнодушная тишина. Кого-то добили. Или сейчас в бой пошла немецкая пехота. А она идет на прорыв только после того, как артиллерия, или авиация, подготовили
— Привал! — вполголоса скомандовал я, подняв руку.
Люди не двужильные. Загнанная лошадь падает замертво, а измотанный боец не сможет целиться. Им нужен был отдых. И еда. Бойцы тяжело опускались на корни деревьев, снимая брезентовые сидоры. В сухарных сумках у некоторых оставались жалкие крохи, пара размокших галет, но для двадцати здоровых мужиков это была капля в море.
Впрочем, отчаиваться было рано. Августовский белорусский лес — щедрый хозяин, если знать, где искать. Правда времени нет. Но мало ли, как сложится МОЯ война.
Мы почти бежали, развили такую скорость, насколько позволял, даже не физика бойцов, а лес с его препятствиями. На пределе человеческих сил, чуть ли не выхаркивая легкие вместе со сбитым дыханием. Физическая подготовка бойцов оставляла быть быть лучшей.
Лес словно ополчился против нас, превратившись в зеленую полосу препятствий. Он швырял под сбитые сапоги склизкие стволы буреломов, хлестал по лицам цепкими, рвущими кожу плетями малинника, затягивал ноги в чавкающую жижу низин. Мы продирались сквозь эту чащобу на чистом, зверином инстинкте выживания.
Но даже сквозь кровавую пелену усталости в висках пульсировала холодная, безжалостная мысль: прибыть в Гомель на следующий день у нас не выйдет. Никак. Расстояние в полсотни километров по такой пересеченке для измотанных, полуголодных людей с нулем сухарей в подсумках — это приговор.
Если кардинально ничего не придумать, мы будем вынуждены оставаться в лесах. Партизанить? Придется, конечно, будем. Но вот так, с неподготовленными местами стоянок, без пропитания, пусть даже и в богатом лесу, без боеприпасов. Это задача с повышенной сложностью. Это не про эффективность, а про выживаемость в природе, не в бою.
Внезапно, теперь идущий в головном дозоре Юзефович резко вскинул кулак.
Стой.
Клацнули затворы. Бойцы, тяжело дыша, мгновенно растеклись за стволами деревьев, изготовились к бою. Из-за вывороченных корней исполинской сосны навстречу нам шагнули трое.
Два бойца с винтовками наизготовку и командир. Они вышли так, будто бы прекрасно знали, что мы — свои. Опрометчиво. Мало ли кто в лесу сейчас мог находится, пусть у немцев и явно другие задачи.
Две эмалевые «шпалы» на петлицах — майор. В отличие от нас, перемазанных болотной слизью и кровью, его щеголеватая портупея еще сохраняла скрипучий лоск, а на круглом, обрюзгшем лице не было печати окопного истощения. Скорее — сытая, начальственная надменность человека, привыкшего орать в штабном блиндаже, а не глотать пыль под пулеметным огнем.
И почему у меня сразу же появилось чувство неприязни? Ну не из-за того же, что теперь я не главный?
— Кто такие⁈ Почему отступаем без приказа? — его голос, резкий, металлический и отвратительно визгливый, резанул по натянутым нервам отряда.
Я шагнул вперед, с трудом подавив желание не козырять, а передернуть затвор.
— Лейтенант Шилович… Выходим с боями. Со мной младший лейтенант Серегин, старшина-пограничник Юзефович и сборная группа.