Страница 18 из 74
— А тут власти твоей нет, командир. Я и так за вас воевать пошел не по воле, а нынче всё, отвоевался. Все мы отвоевались, — процедил он сквозь зубы. Палец его лежал на спусковом крючке. — Погнали на пули… теперь вот такие, как ты, первыми побежали. Нахрен ты и твоя власть.
В воздухе запахло кровью. Ситуация была патовой: начнем палить — перебьем друг друга. Я принял единственно верное решение — ломать комедию.
— Ну всё, всё, мужики, забыли, — я примирительно поднял левую руку, начиная медленно разворачиваться к ним боком. — Мы уходим. Лишней крови же никому не надо? Ведь так?
При этом я дружелюбно улыбался во все свои тридцать два зуба, еще и кивал понимающе — дескать, осознаю, навоевались парни, сдали нервы. Теперь вот нужно на покой.
Но лишь только боец, направлявший на меня винтовку, поверил мне и немного опустил ее вниз, расслабляясь, я неуловимо быстрым движением вскинул свою трехлинейку и, даже не прикладывая приклад к плечу, выжал спусковой крючок прямо от бедра.
— Бах!
Раскатистый выстрел жестоко разорвал установившуюся в лесу тишину, ударив по барабанным перепонкам.
— Всем сидеть! — дико закричал я, краем глаза замечая, как тяжело, словно подрубленное дерево, заваливается в траву тело убитого дезертира.
Даже тот мужик, который первым задал мне борзый вопрос, сейчас сидел молча. Он с первобытным ужасом заглядывал мне в глаза, словно бы уже читал про себя отходную молитву, понимая, что сейчас и его поставят прямо здесь к стенке, точнее — к ближайшей сосне.
— Кто еще считает так же, как этот казненный по законам военного времени? — Я лишь едва заметно кивнул головой в сторону лежащего в папоротнике врага, по какому-то нелепому недоразумению одетого в гимнастерку красноармейца. Его грудина была страшно разворочена пулей калибра 7,62. — Паникерства и откровенного предательства я не потерплю. Вы присягу давали трудовому народу! Клялись по новому Уставу, что служите Советскому Союзу до последней капли крови!
Я обвел их тяжелым взглядом. Как таким давать оружие? А если кто-то улучит момент, чтобы выстрелить в меня в спину? Впрочем, даже по побледневшим, искаженным страхом лицам можно было безошибочно определить: этот безжалостный расстрел на месте произвел глубочайшее впечатление на их неокрепшие умы. Спесь слетела мгновенно. Вернулось подчинение и понимание, что система не рассыпалась, что я — система.
В этот момент из кустов с треском вывалился еще один из охранения…
— Доложись, красноармеец! — потребовал я.
Он посмотрел на других своих товарищей и что-то пробормотал, что за время дежурства происшествий не было.
— И это… мы же до своих. Вот яго, так и не ведаем, что он тута, мы не з им, — нелепо оправдывался боец.
— Всё, бойцы. Разговор окончен. Встаем, берем оружие. Идем друг за другом, интервал — десять шагов. Впереди иду я.
А вот то, что впереди этой шаткой колонны должен был идти именно я, создавало проблему. Надежды на то, что эти перепуганные насмерть окруженцы будут грамотно «слушать» лес и вовремя заметят засаду, не было почти никакой. Зато была гнетущая неуверенность — стоит ли подставлять свою спину под возможное предательство?
— Товарищ лейтенант, не беспокойтесь. Я буду замыкающим. Чуть что не так — стреляю на месте без предупреждения, — мрачно произнес Юзефович, словно прочитав мои сомнения. Свой пистолет он так и не убрал в кобуру.
Быстро, в двух словах объяснив им элементарную систему тактических знаков руками — чтобы голосом не отдавать приказы и постараться соблюдать абсолютную тишину на марше, — мы выдвинулись.
Сомневаться больше не приходилось. Выстрел мог привлечь патрули, нужно было немедленно уходить из квадрата. Хотя то и дело, но стреляли и в лесу. И уже вскоре я бесшумно скользил вперед, прокладывая маршрут в глухой чащобе и ориентируясь скорее по инстинктам, крупным муравейникам у комлей да густому мху на деревьях. Компаса не было ни у кого из нас.
Примерно через двадцать минут напряженного хода я резко вскинул сжатый кулак вверх. Колонна мгновенно замерла на месте. Лесные тропы, с постоянными препятствиями из поваленных деревьев, воды, оврагов, кустов… он оказывался испытанием для нервов, вернее люди, которые его заполонили.
Августовский лес дышал сыростью и отдаленным, въевшимся в кору запахом гари. Уже через двадцать минут тяжелого марша я резко вскинул сжатый кулак вверх — сигнал «Внимание, стоп!».
Вот только стадо останется стадом, пока из него не выкуют подразделение. Мои бойцы остановились далеко не сразу. Еще секунд пять за спиной продолжался предательский шум: кто-то тяжело, с хрипом дышал, кто-то споткнулся о корень, лязгнул металл, звякнул алюминиевый котелок по брезентовому сидору.
А вот те, кто был где-то там, впереди за густым подлеском, те, кого я запеленговал своим обостренным слухом, замерли мгновенно. Растворились, как призраки.
Я со злостью, через плечо, зыркнул на свой так называемый отряд. До зубовного скрежета хотелось найти того кабинетного командира, который гнал этих необстрелянных парней на фронт, не научив элементарной лесной дисциплине. Но злость сейчас — плохой советчик. Я мгновенно задавил эмоции, переключив всё внимание на желтеющую стену кустарника впереди. Палец привычно лег на спусковой крючок.
— Товарищи! — вдруг разорвал звенящую тишину леса звонкий, напряженный крик.
Вполне разумный ход — крикнуть на чистом русском. Но это для наивных простачков. В августе сорок многие должны знать, что в Абвере или диверсантских полках вроде «Бранденбурга» полно переодетых в нашу форму ублюдков, которые владеют русским как родным, да еще и с рязанским акцентом. Названия полков и подразделений знать не будут, что что есть такие бойцы — обязательно.
— Свои! — так же громко крикнул я, но не остался стоять столбом.
Едва крикнув, я тут же бесшумной тенью скользнул вправо, за ствол поваленной березы, меняя позицию. Мои оболтусы даже не шелохнулись. Они таращились не в сторону потенциального врага, а на меня. Я перевел взгляд на двоих бойцов из моей группы, жавшихся друг к другу.
Лица серые, землистые от недосыпа, гимнастерки в белых разводах соли. В их бегающих глазах читалась откровенная паника. Они так судорожно сжимали шейки прикладов, что костяшки побелели, и стреляли глазами по кустам — прикидывали, куда бы рвануть, если начнется стрельба. Да подальше.