Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 99 из 370

– А уж похороны какие были! На редкость, можно сказать! Венков-то, венков одних что было, просто ужасти! И от студентов, и от театров, и от товарищей, и от училищ разных, и от купечества, и от фельдшериц, и от полков разных, и просто так – от публики, и все депутациями, депутациями! Уж не знали даже, куда и класть; уж мы и гроб-то весь обложили, и по стенам развесили, и катафалк весь завалили, – нет, все еще тащат, так друг на дружку потом уж и валили. И чудные все венки были, богатейшие, один лучше другого. Все начальство высшее за гробом шло: артисты все как есть, и нашего театра, и оперного, и балетного, и училище театральное, и петербургские почитай что все, нарочно приехали; а уж публики что было! На панихидах да на выносе всю как есть квартиру заполонили, – просто пройти невозможно было; да что квартиру! лестница, голубчик, вся полна была; на улице так и то толпа стояла, даже полицию приставили! Губернатор тоже сам на вынос пожаловал, с адъютантом своим приехал, и очень меня утешал: Не плачьте, говорит, Пелагея Семеновна, ваш муж великий, говорит, человек был. Так и сказал: Великий, говорит, человек был! А уж телеграмм, телеграмм что, так и не сосчитать, и все сочувственные такие… Вот уж именно, можно сказать, со всех сторон матушки-России утешения летели.

По мере того как Пелагея Семеновна все это вспоминала, лицо ее оживлялось и веселело. Похороны мужа были теперь самой любимой темой ее разговоров, на которую, о чем бы ни говорили, она всегда умудрялась свести разговор. Они так льстили ее женину самолюбию, что самый факт смерти мужа, которого она обожала, как бы стушевывался и исчезал в ее представлении, и оставался только приятный факт торжественных, поразивших ее похорон. И потому, начиная всегда свое повествование с печальными вздохами и слезами на глазах, она постепенно одушевлялась и оканчивала его почти радостно.

– Да, уж надо правду сказать, – продолжала она с детски-счастливой улыбкой на своем полненьком розовом личике, – не обидели старика, почтили покойника на славу! Редкому вельможе такие похороны достанутся!

В эту минуту вошла Ольга, уже переодевшаяся во что-то белое, мягкое, падавшее на ней свободными, красивыми складками.

Она молча села на ручку дивана подле матери. Все лицо ее играло улыбкой и затаенной радостью, сквозившей во всех ее нервных, порывистых движениях, а глаза, искрившиеся и блестевшие ярче обыкновенного, поминутно останавливались на Чемезове с каким-то странным, но милым, понятным только им двоим выражением.

Пелагея Семеновна притянула ее к себе и, взяв ее руку в свои, нежно потрепала ими по ней.

– Вот и ей, – сказала она вдруг, смотря на дочь со своей счастливой улыбкой, – как помрет, такие же почести будут.

Чемезов и Ольга невольно рассмеялись этим наивным материнским мечтам, и Пелагея Семеновна добродушно вторила им.

– Она у меня ведь тоже великая! Право, так и говорят: Великая, говорят, Пелагея Семеновна, у вас дочь артистка! Папенькина дочка!

Ольга покраснела и взглянула на Чемезова смущенным, но сияющим против ее воли взглядом. Похвалы матери, как отголосок публики, были ей очевидно приятны, но она не знала, как примет их Чемезов, и немного смутилась.

Но он ласково и задумчиво смотрел на нее.

– Да, – сказал он с нежной насмешкой, – а вот сегодня Ольга Львовна немножко спасовала!

– Ах да, да! – воскликнула Ольга с искренним огорчением на лице. – И знаете, это ужасно удивляет меня… ужасно странно!.. – добавила она тихо, точно действительно внутренне удивляясь чему-то.

Чемезову припомнилось, как она говорила ему тогда в Петербурге, что каждое новое увлечение только сильнее вдохновляет ее, и понял, чему она удивляется; но ему хотелось подразнить ее, как хотелось иногда дразнить Зину, и именно в те минуты, когда она была особенно мила ему.

– Ну, – спросил он смеясь, – разве вы даже и мысли не допускаете, что какая-нибудь роль или просто один спектакль может вам не удаться?

– Нет, не то, совсем не то, но… но странно, что при моем… сегодняшнем настроении и у меня вдруг… ничего не вышло! – проговорила Ольга, слегка краснея.

– А какое же такое у тебя сегодня настроение? – спросила Пелагея Семеновна, с улыбкой рассматривая любимое лицо дочери. Ольга засмеялась тихим грудным смехом и подняла на Чемезова глаза, точно спрашивая у него, какое у нее настроение.

– Хорошее! – сказала она с мечтательной, нежной улыбкой и, порывисто прильнув к матери, крепко поцеловала ее.

– Ну, ну, – сказала та, ласково трепля ее в ответ на поцелуй, – пойдем-ка лучше чай пить! Пойдем, Егорушка, вспомянем старину!

И, поднявшись несколько тяжело, Пелагея Семеновна поплелась в столовую той ленивой, благодушной походкой с перевальцем, какой ходят уже немолодые и полные, но еще бодрые женщины.

В столовой раздавались громкие голоса и взрывы смеха.

Там сидел Павлуша со своим товарищем, тоже гимназистом, румяным и веселым мальчиком лет семнадцати, и те две барышни, которые убежали при входе Чемезова; одна из них, высокая, с красиво развитою грудью и длинной тяжелой русой косою, разливала чай.

– Варюшка моя, – кивнула на нее Пелагея Семеновна, – чай, теперь уж не признать, выросла! А это подруга ее, Катенька; а это Павлин товарищ Киндюков, все детвора, – прибавила она, добродушно посмеиваясь и опускаясь на мягкое сафьяновое кресло, на котором во время оно всегда сидел покойник Леонтьев.

«Детвора» поклонилась Чемезову, даже не при-встав, и сама Варюша лишь издали взглянула на него спокойным, равнодушным взглядом и молча, не подавая руки и не отвлекаясь от своего занятия, кивнула ему головой. Она, очевидно, совсем не помнила его, потому что была в то время семилетней девочкой, и теперь глядела на него как на постороннего для себя человека, одного из тех, которые каждый день появлялись для чего-то в их квартире. Но Чемезов, интересуясь всеми Леонтьевыми, пристально взглянул на нее; она показалась ему видной, рослой девушкой, походившей как-то странно в одно и то же время и на Глафиру, и на Ольгу, но на Глафиру несколько больше.

Зато столовую он не только сразу узнал, но она невольно вызвала в нем целый рой воспоминаний.

В ней все осталось по-прежнему. Не только старинный низенький буфет из красного дерева и такие же стулья с жесткими спинками, но даже материя на диване и занавесах осталась та же.

Пелагея Семеновна, заметив улыбку Чемезова и поняв его мысли, добродушно рассмеялась.