Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 100 из 370

– Старое, голубчик, все старое, – сказала она, – вон даже и материя по сю пору держится; хорошая материя, ничего, что не модная, нынче таких прочных уж не делают: купцы-то сказывают – невыгодно; нынешняя-то материя продержится годика три-четыре, а на пятый, глядишь, уже и в отставку запросилась, а прежние-то по двадцати лет служили! Ну, Варюша, налей гостю чайку!

Все уселись кругом стола, уставленного разнокалиберной чайной посудой и остатками кушанья от обеда в виде половины курицы, двух телячьих котлет да развалившейся формочки клюквенного киселя, который слегка удивил и насмешил Чемезова, уже отвыкшего от таких незатейливых, бесцеремонных закусок «чем бог послал». Но молодежь, несколько при нем притихшая, уничтожала все это с завидным аппетитом.

Ольга сидела почти молча; в ней, после слишком сильного оживления, совершалась как бы реакция в обратную сторону: она не ела, не говорила, и на побледневшем задумчивом лице ее только сияли еще сильнее потемневшие глаза и, все чаще останавливаясь на Чемезове, улыбались не то ему, не то своим каким-то мыслям.

Чемезов тоже чувствовал себя уставшим и от дороги, и от всех тех разнообразных впечатлений, которые волной нахлынули на него в этот вечер, заставив его в несколько часов пережить больше, чем за несколько предыдущих лет. Ему тоже нужно было остаться одному, чтобы окончательно выяснить свое чувство и понять самого себя. Он слушал машинально детский лепет Пелагеи Семеновны, которая говорила одна за всех, но думал совсем о другом, и мысли его были далеко, хотя и не отлетали от Ольги.

Во втором часу он поднялся и стал прощаться.

– Куда же это так рано? – удивилась Пелагея Семеновна.

– Помилуйте, Пелагея Семеновна, – засмеялся Чемезов, – какое же рано! Скоро два.

– И, батюшка, – сказала она, – у нас и до четырех сидят.

Но Ольга, которая стояла подле матери с утомленным и даже вялым видом, не удерживала его. Пелагея Семеновна, прощаясь, наказывала Чемезову почаще заходить к ним, пока будет в Москве.

– Прямо к обеду; у нас, батюшка, без затей, – говорила она своим певучим голоском, – мы гостям завсегда рады!

Но когда он уже вышел в переднюю, Ольга тоже пошла за ним.

– Вы будете завтра? – спросила она, беря его за руку и вглядываясь в него с такой лаской, просьбой и ожиданием, что он невольно почувствовал, как какие-то еще неясные и невидимые, но уже крепкие цепи связывают его с этой женщиной, еще вчера бывшей для него чужою, и понял, что ни ему, ни ей уже нельзя будет забыть и отречься от сегодняшнего вечера, который выяснил им их любовь, хотя об этой любви между ними не было сказано ни слова…

IX

На другое утро, солнечное и морозное, Чемезов проснулся очень рано.

Первое ощущение, как он только открыл глаза, было ощущение чего-то безотчетно радостного. Он сам еще не мог сообразить, отчего ему так хорошо, но сейчас же вспомнив свой сон, а с ним Ольгу, понял и причину своего безотчетно радостного настроения.

Обыкновенно он плохо помнил свои сны, и если помнил, то по большей части они оставляли в нем тяжелое, неприятное впечатление; но сегодня сознание счастья не покидало его даже во сне; он всю ночь видел Ольгу, как, собственно, – помнил смутно, но как-то радостно и хорошо, и вместе с тем упорно; точно мысль его, пораженная ею, не отлетала от нее даже и в бессознательном состоянии, и он проснулся весь под ее живительным свежим впечатлением.

Чемезов был в таком славном, нравящемся ему в самом себе настроении, какого давно уже не помнил и которое на него, опять невольно, пахнуло молодостью, когда подобные безотчетно радостные пробуждения были для него еще не в редкость и вызывались почти беспричинно.

Он быстро встал и начал одеваться. Солнце яркими лучами заливало всю его комнату; в коридорах поминутно раздавались звонки, пробегали лакеи, а в соседних с ним номерах тоже уже встали и громко смеялись и разговаривали.

Чемезов позвонил и велел подать себе холодной воды для умыванья. Он сам себе казался помолодевшим на добрых десять лет, благодаря той живой восприимчивости впечатлений, которую чувствовал в себе сегодня. Ему все нравилось: и это яркое морозное утро, и холодная, почти ледяная вода, которою он мылся, и эти молодые, сильные, веселые голоса за стеной, и благообразная русская физиономия московского полового, прислуживавшего ему, и даже само сознание, что он не в Петербурге, а здесь, в Москве, к которой он всегда чувствовал пристрастие, свойственное большинству русских людей, и которая сегодня казалась ему точно еще ближе и милее, чем когда-либо. Прямо из его окон виднелся Кремль и Василий Блаженный, и вид их вместе с мирным благовестом, гулко разливавшимся в морозном воздухе, охватывал его каким-то смягченным, хорошим чувством.

Но что бы он ни делал, о чем бы ни думал, на что бы ни глядел, а радостная мысль об Ольге была все-таки же преобладающею.

Он вспоминал все с тем же чувством удивления и счастья о том, что случилось вчера, и думал, что будет сегодня.

Ему хотелось скорей увидеть ее опять, и он торопливо допивал свой кофе с горячим московским калачом.

Была еще только половина десятого, и, не зная порядков дома, он не решался идти так рано, а в гостинице ему тоже не сиделось, и он пошел просто так, пошататься где-нибудь по улицам, часов до одиннадцати.

На улицах уже кишел народ, тот типичный, своеобразный, московский люд, среди которого на каждом шагу попадаются характерные фигуры, невольно удивляющие и порой даже смешащие петербуржцев, привыкших к толпе почти однообразной, где большинство фигур точно выкроены по одному шаблону и даже как бы похожи друг на друга.

Чемезов шел бодро и весело, радуясь и тому счастью, которое пело в груди его, и всему, что попадалось на глаза. Он шел, невольно все ускоряя шаги, и почти бессознательно очутился у подъезда Леонтьевых.

Было уже двадцать минут одиннадцатого. Он не знал привычек Ольги. Она могла еще совсем не вставать, но могла также быть уже и на репетиции.

«Ну, – сказал он себе, с каким-то жутким волнением, – загадаю: если она дома и примет меня, то… то все это значит действительно счастье; если же нет… то я, значит, ошибаюсь, и наша любовь не принесет счастья ни мне, ни ей, и лучше, быть может, остановиться вовремя».

Но ему было больно даже мысленно произнести эту фразу отречения, и в то же время это суеверие, которого раньше он никогда не замечал в себе, было ему странно и смешно; тем не менее он вбежал наверх с тревожно бьющимся сердцем от того жуткого волнения и страха, с которым ожидал решения своей загадки.