Страница 101 из 370
Он позвонил. В квартире, против обыкновения, было тихо, и на его звонок почти сейчас же в передней послышались чьи-то легкие, торопливые шаги, и дверь отворила сама Ольга.
– Вы! – воскликнул Чемезов невольно. – Сами вы!..
– Я! – сказала она, с радостной улыбкой протягивая ему руки. – Мама у обедни.
Он поспешно скинул свое пальто и, взяв ее за руки, вошел вместе с нею в гостиную.
Нигде никого не было – все, верно, разошлись по своим делам, – и они молча, со счастливыми, улыбающимися друг другу лицами, прошли прямо в ее комнату. Там они остановились, и Чемезов, сам не отдавая себе отчета в том, возможно ли то, следует ли, привлек к себе Ольгу и, обняв ее, долго смотрел ей в глаза серьезным, почти строгим взглядом.
Она не противилась ему, не отстранялась, но молча, с какой-то задумчивой, нежной улыбкой стояла пред ним, положа на его руки свои, и тогда, откинув ей со лба пушистые пряди вьющихся волос, он наклонился к ней и долгим крепким поцелуем поцеловал ее прекрасные, сиявшие перед ним глаза…
X
Трудно было бы найти другую такую же безалаберную и неустроенную, но симпатичную семью, как леонтьевская, где неправильное и незаконное, но вместе с тем доброе и благородное царило бы так простодушно и откровенно, как у них.
При покойном Леонтьеве это еще не так кидалось в глаза и шло несколько иначе. Тогда все-таки в доме чувствовался глава и хозяин, которого слушали, почитали и несколько даже побаивались остальные члены семьи. Но когда он умер, и место его заступила добродушная, бесхарактерная Пелагея Семеновна, привыкшая скорее подчиняться сама, чем других подчинять себе, – каждый стал делать что хотел, и в доме завелось почти столько же хозяев, сколько было и народу.
Правда, с тех пор семья значительно видоизменилась, и место Сергея, Глафиры и Милочки, разлетевшихся в разные стороны, заняли подросшие и нисколько уже не дисциплинированные Борис, Варя и Павлуша.
Особенного порядка в строе жизни не было и при старике, но после него в доме восстановился уже вечный беспорядок и хаос. Завтракали и обедали не все вместе и не в раз заведенные на то часы, а когда попало, когда кто мог и хотел, и почти каждый отдельно. Все Леонтьевы всегда куда-то спешили; всем им почему-то всегда было некогда, и все-таки все они постоянно всюду опаздывали. Это было отличительное свойство всей семьи, из которой каждый обладал в большей или меньшей степени пороками и достоинствами другого. Квартира, в которой они жили уже добрых двадцать лет, была большая и удобная, но все еще до сих пор неустроенная и неприбранная раз навсегда, как следует; к тому же то, что убиралось сегодня, завтра опять оказывалось в беспорядке, и Пелагея Семеновна, наиболее аккуратная и заботливая из всех, малу-помалу и сама махнула наконец на все рукой и уже не тревожилась больше тем, что в гостиной, например, занавеси, снятые еще перед праздниками для мытья, так и не навешивались потом по нескольку недель кряду, несмотря на то что давно уже были готовы и только бесцельно пылились, лежа на рояле и перекидываясь на все стулья и диваны, когда кто-нибудь открывал крышку.
В обстановке их квартиры не было ничего артистического, за исключением разве нескольких старых, засохших лавровых венков, висевших по стенам некоторых комнат, с которых сама Пелагея Семеновна каждую неделю тщательно сметала пыль и паутину, сохраняя их в память мужа. Даже комнаты самой Ольги были совсем обыкновенные, простые комнаты, без всякой претензии на роскошь и оригинальность, так любимую вообще всеми артистками. Судя по ним, в ней совсем не была развита страсть к блеску и роскоши; кабинетик ее был еще наряднее спальни. Он был обит голубым кретоном с бледными розами и завешан по стенам целой коллекцией карточек и портретов ее отца, родных, ее самой в разных ролях и костюмах и всевозможных артистов, и русских, и иностранных. А посреди, над письменным столом, всегда заваленным книгами и ролями, висел большой прекрасный портрет масляными красками покойника Леонтьева, украшенный по золотой раме двумя серебряными венками, которые подносились ему когда-то от публики.
Остальные же комнаты были еще проще и незатейливее; но Леонтьевы этим не стеснялись, и еще покойник старик говаривал, бывало, не без некоторой гордости, что не красна изба углами, а красна пирогами; к ним пословица эта действительно подходила более, чем к кому-либо, потому что всякого, кто раз побывал у них, невольно тянуло туда опять.
И, вероятно, именно благодаря этому свойству Леонтьевых у них с утра до вечера толкался посторонний, самый смешанный и разнокалиберный народ. Тут были и артисты, и студенты, и профессора, и офицеры, и важные сановники, и гимназисты, и художники, и провинциалы, и какие-то старушки, и консерваторки, и т. д., и т. д. И все это являлось в квартиру Леонтьевых в качестве добрых знакомых и даже друзей. Некоторые являлись часто, почти каждодневно; другие же, наоборот, явившись раз, потом надолго куда-то исчезали, и снова совершенно неожиданно появлялись опять через несколько месяцев, а то и лет.
Притом почти каждый день то у одного, то у другого члена семьи прибавлялись новые знакомые, которым наконец сами хозяева давно уже потеряли счет.
Леонтьевы всех принимали одинаково просто и радушно, хотя в то же время их нельзя было даже назвать особенно любезными. Напротив, у них на этот счет сложилась своя оригинальная манера. У каждого из них были «свои» гости; на которых остальные – если только те не являлись так часто, что поневоле делались «общими», – почти не обращали внимания, ограничиваясь простыми поклонами или несколькими фразами при встречах. Такие гости проходили прямо в комнату того, к кому пришли, и, если не заставали того дома, сейчас же уходили. В этих случаях если кто-нибудь интересовался знать, кто пришел, то отвечали просто: к Павлуше или к Варе, не называя даже имени пришедшего.
Казалось бы, что при такой постоянной «сутолоке», как говорила Глафира Львовна, жизнь не могла бы идти приятно и мирно, а между тем все Леонтьевы жили между собой очень дружно и искренне любили друг друга; если же и происходили иногда маленькие ссоры, то они скоро прекращались и вытекали скорее из вспыльчивости леонтьевских натур, чем из домашних беспорядков, с которыми все они давно сжились.