Страница 102 из 370
Главным, связывающим их всех звеном был все-таки же покойный отец, пред которым благоговела и преклонялась вся остальная семья, возводя любовь свою к его памяти почти в культ какого-то обожания. И это было тем замечательнее, что старики никогда не были женаты, хотя и прожили вместе тридцать лет так дружно и хорошо, что многие даже и не подозревали этого, и все глядели на них как на законных супругов. Трудно было объяснить, почему такой хороший и честный человек, каким был покойный Леонтьев, не позаботился о том, чтобы устроить судьбу своей подруги и детей. Было ли это следствием его убеждения или вначале он не придавал серьезного значения своей связи с хорошенькой, но недалекой выходной актрисочкой, страстно влюбившейся в него, а потом постоянно, со дня на день, откладывал решение этого вопроса, пока не умер внезапно; но вернее, что это вышло так все по той же леонтьевской беспечности.
Тем не менее ни сама Пелагея Семеновна, ни ее дети никогда не ставили ему этого в упрек и не чувствовали себя от этого обиженными и несчастными. Более преданной, верной и любящей жены, какою была всю свою жизнь для него Пелагея Семеновна, старик и сам сознавал, что трудно было бы ему найти. Но ей, вышедшей из простого народа, дочке дворовой крепостной женщины, отданной по фантазии и великодушию помещицы в театральную дирекцию, из которой она вышла круглой сиротой, казалось огромным счастьем уже и то, что человек, которого все называли знаменитым, «великим» актером, тронулся вдруг ее горячей любовью, – ее, никем не замечаемой, ничтожной выходной актрисочки.
История самой Пелагеи Семеновны была очень несложна. Мать ее была крепостной дворовой у богатой, уже немолодой и болезненной княгини Радищевой. Княгиня вовсе не претендовала на верность и любовь к себе своего красавца мужа, страшного кутилы и волокиты, и заботилась только о том, чтобы он не запутался в какую-нибудь вредную связь, которая пагубно отразилась бы на их огромном состоянии. Поэтому она была даже довольна, узнав о предпочтении, которое муж оказывал ее же собственной дворовой, красивой и степенной женщине Агафье, вдове их садовника. Но на беду Агафья, по-видимому, не столько радовалась своей чести, сколько тяготилась и стыдилась ею, да и самому князю скоро наскучила его деревенская красавица, и он предпочел в один прекрасный день уехать пожуировать за границей, куда его постоянно тянуло, и там, среди пикантных похождений, вскоре забыл и супругу, и Агафью. Княгиня долго сердилась и на князя, и на Агафью, не сумевшую удержать его, но потом милостиво простила ее и даже приблизила к себе, сделав ее своей горничной, и заботилась о ее девочке, родившейся вскоре после отъезда князя. Агафья, честная до тех пор и богобоязненная женщина, вдобавок сильно любившая своего покойного мужа, считала случившееся с ней «несчастье» таким страшным грехом, который не надеялась замолить всю жизнь и из-за которого боялась даже думать о смерти, где ее ожидал ответ пред Богом и покойным мужем. Агафья таяла, мучилась, плакала втихомолку и молилась, но, чувствуя, что так в миру греха ей все равно не замолить, решилась идти в монастырь вымаливать себе прощение у Бога и мужа.
Княгиня не препятствовала ей в таком решении и даже одобряла его, а о дочке обещала позаботиться, как о своей крестнице, и наградить ее потом небольшим приданым.
Когда Агафья ушла, княгиня долго думала, что ей делать с девочкой. Она находила, что не след хоть и «холопскому» ребенку, но в жилах которого течет все-таки, так или иначе, благородная кровь, расти «простой холопкой»; но и воспитать ее как барышню ей тоже, по многим соображениям, не хотелось. И вот она надумала отдать девочку в театральное училище. На взгляд княгини, это было дело самое подходящее. По крайней мере, выйдет не мужичкой, но и не вполне барыней все-таки. И Палашу отдали по восьмому году. Года через три после ее определения княгиня умерла, честно сдержав слово, данное ею своей горничной, и оставила девочке пять тысяч рублей ассигнациями на приданое, что по тогдашним временам для простой девушки было очень большими деньгами. Палаша росла в своем театральном училище, где она добросовестно выводила разные сольфеджио голосом и выделывала всевозможные па ногами, к которым у нее не было ни дарования, ни охоты. Но в семнадцать лет ее выпустили «по драматической на выхода», к чему у нее все-таки оказалось несколько больше способностей.
Немудрено после этого, что добрая, совсем одинокая, забитая девушка горячо полюбила первого человека, который сказал ей ласковое слово. И когда потом этот человек в продолжение почти тридцати лет был ей действительно любящим мужем и другом, страстно любившим ее детей, она не требовала ничего большего и, искренне считая себя счастливейшей женой и матерью, каждый день со слезами на глазах благодарила своего Создателя за то счастье, которое Он послал ей, недостойной.
– Какие там еще свадьбы! – добродушно говаривала она, бывало, уже много лет спустя, когда кто-нибудь из ее друзей заводил об этом речь. – Живем мы, слава Богу, честно, согласно, детей своих любим, холим, ничем не обижены, не обделены ни от Бога, ни от добрых людей, так что же на старости лет народ смешить. Было смолоду об этом думать, а смолоду Господь не привел, значит, так Его святая воля повелела!