Страница 103 из 370
Она чистосердечно считала себя женой Леонтьева пред Богом и пред своей совестью, и никогда в жизни не пришло ей в голову действительно женить его на себе. Взгляд ее невольно передался и детям, и только одна Глафира Львовна в глубине души осуждала отца, но и та, несмотря на всю свою авторитетность, никогда не решалась высказать это открыто в своей семье. Быть может, мнение Глафиры Львовны и нашло бы себе отголосок в ком-нибудь из других детей, но общий тон семье после смерти старика давали главным образом Сергей и Ольга, как старшие и наиболее уважаемые другими; а они оба обожали отца и после его смерти относились к его памяти с еще большей нежностью и уважением. Как когда-то сам старик Леонтьев был представителем и гордостью всей семьи, так теперь место его заменили Сергей и Ольга, представлявшие собой как бы достойное продолжение его рода и славы, которыми невольно гордились другие. Даже сама Пелагея Семеновна, вообще страстно любившая всех детей, почему-то притворялась, что любит этих двоих больше всех, тогда как в глубине материнского сердца любимцами ее были, в сущности, Боря и Милочка, оба довольно неудачные. Особенно Боря; он был ленив, груб, заносчив, нигде не доучился, потому что его отовсюду выгоняли либо за леность, либо за милое поведение, и, едва успев подрасти, уже начал пьянствовать, кутить и ничего не делать, кроме долгов и скандалов. Пелагея Семеновна сильно этим огорчалась, плача из-за разных неприятностей с ним чуть не каждый день, но тем не менее в душе находила, что на него слишком уже все нападают, и в тайне своего загадочного, всепрощающего материнского сердца не только любила его больше других, но даже находила его и умнее, и добрее, и красивее, и талантливее всех других своих детей, и только несчастнее их. Боря был для нее той бездонной данаидовой бочкой, куда проваливались бесследно, и потихоньку от других детей, все ее деньги, бриллианты, серебро, собольи шубы и даже в виде остатков прошлого величия разные костюмы Макбетов и Гамлетов, оставшиеся от старика. Она обрывала себя во всем, стаскивала с себя последние шелковые платья, экономила, как только могла, на хозяйстве, закладывая подчас даже столовые ложки, – и все это только для того, чтобы сунуть Боре лишние десять-двадцать рублей, которые немедленно же им и прокучивались.
А пока, в ожидании какой-нибудь великой будущности, на которую еще не утратили надежды ни Борис, ни Пелагея Семеновна, он подвизался на разных клубных сценах и шатался по всем московским трактирам, всегда в полупьяном заносчивом виде, невольно напрашиваясь на неприятности и истории, которыми успел прославиться по всей Москве и за которые уже получил от Глафиры Львовны прозвище Домашнего Уродца. Но главный удар Пелагее Семеновне, сильно пошатнувший и состаривший ее, нанесла все-таки другая ее любимица, Милочка, – удар, от которого она долго не могла сначала оправиться и с которым постепенно свыклась и примирилась под конец.
Еще будучи воспитанницей театрального училища, Милочка уже имела немало поклонников и много блестящих надежд, благодаря своей грёзовской головке.
Старые балетоманы заметили ее чуть не с пеленок и ревниво подкарауливали хорошенькую девочку, с нетерпением ожидая ее выхода.
И как только она вышла, у нее оказался великолепный выбор жаждавших сделаться ее избранниками и покровителями. Милочка и сама была не прочь сделать этот интересный выбор; она находила, что бриллианты очень идут к ней, а жить в собственной роскошной квартире и кататься в своей коляске гораздо веселее и приятнее, чем жить в старой квартире родительского дома и таскаться с мамашей на извозчиках.
Но покойный Лев Егорыч, не женившись сам, не допускал и мысли о чем-нибудь подобном для своих дочерей; он строго вел всех детей, а Милочку, которая сильно побаивалась его, держал особенно строго, отчасти угадывая ее натуру, отчасти же боясь ее слишком хорошенького личика. Милочка очень сердилась на это в душе и не понимала, почему Ольга может пользоваться свободой, а она не может! Ольга даже за границу ездила одна – и даже не одна, а со своим обожателем Орлиным, и никто ей этого не запрещал, она жила вне дома по нескольку месяцев, и никто не смел спросить у нее по возвращении, что она делала, а она, Милочка, даже в гости не смеет пойти без разрешения на то папеньки с маменькой! И конечно, Милочка негодовала и находила это вопиющей несправедливостью.
– А Ольга? – дерзко спросила она раз у отца, набравшись храбрости.
Старик побагровел от гнева и так взглянул на дочку, что та прокляла свою храбрость.
– Не твое дело! – грозно крикнул он на нее. – Она не тебе чета! Ей хорошие начала самим Богом в душу вложены, а тебе их в разум вколачивают, да и то ничего путного не выйдет!
– Уйди, Милочка, уйди, что ты это, что ты! – испуганно говорила Пелагея Семеновна, махая на нее руками.
– Ну, конечно! – воскликнула Милочка со слезами. – Ведь Ольга, всем известно, папашина любимица, ей все можно.
– Не любимица! – крикнул старик, тяжело ударяя по столу своей большой рукой. – Не любимица, а артистка, талант Божий! И что можно ей, того тебе никогда не позволю, – своими руками убью, но не пущу, пока жив, на разврат!
Старик был фанатиком высказанной им идеи. Он страстно любил Ольгу, любя ее еще больше за тот талант, который перешел к ней от него. Он с детства еще подметил в ней его и стал из года в год работать над ней, всеми силами стараясь еще больше развить и увеличить его. Она была его ученицей и его гордостью. Все его дети были более или менее талантливы, но в ней этот талант горел ярче и сильнее, чем во всех других вместе. И старик с гордостью и любовью, не жалея ни времени, ни труда, работал над дочкой, мечтая создать из нее великую артистку, такую артистку, которой гордился бы весь русский театр и сам он, ее отец и создатель! И потому старик не хотел слушать ни о каком замужестве для нее и сердился, когда ему говорили об этом. Он был убежден, что это погубит ее как артистку и не только помешает развиться ее таланту в полной силе и блеске, но легко может даже совсем отнять от сцены.