Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 104 из 370

– Артистка должна быть артисткой и свободной женщиной, а жена должна быть женой и хозяйкой! И когда это насильственно соединяется, то ничего не выходит, кроме плохой жены и плохой актрисы! – горячо говорил он, если кто-нибудь убеждал его, что можно быть и актрисой, и замужней женщиной одновременно. – Да! Можно! – восклицал он сердито. – Но тогда уже и муж, и жена оба должны быть актерами, потому что тогда их хоть спасет общее дело и общая любовь к этому делу! Но отнюдь не частный человек! У частного человека не может быть такой любви к театру, чтобы он согласился бы жертвовать для него собственной женой. Он берет жену для себя, а не для театра, и из этого выйдет только то, что или она погубит и испортит всю его жизнь, либо он погубит в ней актрису. И ей все равно, рано ли, поздно ли, но придется бросить или сцену, или мужа: между двух стульев сидеть нельзя.

И старик с нескрываемым недоброжелательством и ревностью относился к каждому человеку, в котором угадывал претендента на руку дочери, заранее боясь и почти ненавидя его за то, что он может разрушить самую заветную, дорогую его мечту и отбить его Ольгу от сцены.

Но, всячески отговаривая дочь от замужества, он сознавал, однако, что зато не может требовать от нее полного отречения от любви. Да он и не хотел этого от нее. Он прекрасно понимал ее натуру – пылкую, увлекающуюся и впечатлительную, – натуру женщины и художника одновременно, для которой не было возможности прожить жизнь без любви, холодно и спокойно, как могут это некоторые другие женщины. Она, по его убеждению, должна была увлекаться и любить, очаровываться и разочаровываться и даже впадать в ошибки.

Он глядел на нее больше как на артистку, чем как на дочь, и находил, что для нее, как для артистки, все это будет даже нужно. Та актриса, которая сама никогда не переживала любви, страданий и увлечений, всегда, как бы талантлива ни была, останется на сцене холодной и деланой, хотя, быть может, эффектной и умной, но она никогда не зажжет толпу своим огнем, никогда не заставит ее слиться с собой в своем восторге или страдании.

И старик решил, что он даст Ольге полную свободу. Он не станет стеснять ее теми требованиями, которые так строго предъявлял другим ее сестрам и которые были не нужны и не важны для нее, отмеченной прекрасным даром Божиим, ради которого не только он, но и другие простят и поймут ее.

Этот взгляд его на дочку выяснился окончательно для всей семьи, когда Ольга в первый раз уезжала в провинцию.

Она была тогда еще молодою девятнадцатилетнею девушкой и уезжала из дому одна только с братом Сергеем, который нарочно для нее поступил на одну с ней сцену, в один и тот же город.

Многие не одобряли этого, находя, что Ольга еще слишком молода и неопытна для такой полной свободы и для того, чтобы начать жить уже самостоятельно, отдельно от семьи. Пелагея Семеновна, наслушавшись всех этих предостережений и советов, начала сильно беспокоиться и чуть не в первый еще раз в жизни вступила в пререкание из-за этого с мужем, говоря, что не след это, мало ли что может случиться и т. д., и т. д.

– Оставь! – сказал ей старик со спокойною уверенностью. – Я знаю, что делаю. Это не Милочка! Ей нужна провинция для школы и практики; здесь ей сразу никогда не дадут такого ходу, какой дадут там; я ее посылаю в театр моего лучшего друга; он будет заботиться и наблюдать за развитием ее таланта, как заботился бы и наблюдал я сам. Он даже поставит его, быть может, лучше, чем поставил бы я сам, потому что я пристрастен к ней, а ему со стороны виднее. Года два-три в провинции ей необходимы, а там я переведу ее сюда и сразу уже поставлю на ноги. При ее таланте да при той школе, которую она прошла со мной, да при том опыте, который у нее практикой разовьется в провинции, из нее в три года выработается такая артистка, которой мы с тобой, старуха, сами старые актеры, в ножки поклонимся! Я знаю, что я делаю! А вы мне там разными пустяками мешаете! Да разве это для нее важно! – воскликнул он, весь воодушевляясь от своей любимой мечты и нервно ероша рукой свои длинные седые волосы, как он делал это всегда, когда волновался. И прекрасные глаза его горели вдохновением, когда он мысленно представлял себе дочь свою уже на сцене, окруженную славой великой артистки… В эти минуты в груди его поднимался такой восторг и благоговение, что он, рыдая, готов был упасть пред ней на колени и целовать ее ноги, склоняясь пред ее гением, создавшимся на его глазах, его трудами, и в который излилась лучшая часть его собственной души и плоти… Накануне ее отъезда он позвал ее к себе и, заперев дверь, сказал ей:

– Вот, Ольга, завтра ты уедешь… Мы с матерью в первый еще раз выпускаем тебя из-под своего крыла; помни, дочка, что я верю тебе, как самому себе; ты – вся моя гордость, моя надежда, я всю свою душу в тебя вложил… Не обмани же меня, старика, будь всегда достойна моего доверия, моей веры в тебя! Отныне я даю тебе полную свободу… но не злоупотребляй ею!.. Я не говорю тебе «не люби», да и не могу сказать этого, – это было бы против всех законов природы; на то ты и молода, и прекрасна: молодость без любви – что утро без солнца! И люби, коли полюбится… Но помни, дочка, что есть любовь и есть разврат! Люби, но не грязни себя! Я пойму твою любовь, прощу тебе увлечение, ошибку, – больше, дочка: падение твое прощу тебе, но не прощу разврата и продажности!.. Не увеличь же моего греха пред Господом!

– Вот! – воскликнула Ольга, страстно схватывая его за руку и вся бледная, с ярко горящим, вдохновившимся взором смотря на образ Спасителя. – Вот, я клянусь пред Ним моею жизнью, что никогда не обману тебя, отец! Клянусь тебе, что останусь чиста душой и до последнего дня буду помнить слова твои и твою веру в меня! Если я полюблю, я первому скажу тебе, и никогда никакое золото не будет иметь власти надо мной! Всю жизнь и всей душой я буду стараться быть достойной тебя и твоей веры в меня, отец!

– Дочка моя, радость моя! – воскликнул он в восторге, протягивая к ней руки, и она, рыдая, упала к нему на грудь, и они оба вместе плакали и целовали друг у друга руки.

Когда на другой день Ольга уехала и Пелагея Семеновна, печально пригорюнившись, сидела в своей опустелой комнате, Лев Егорыч вошел и обнял ее.

– Не плачь, моя старуха, – сказал он, вдруг целуя ее руку – а Лев Егорыч редко это делал, – лучше верь в свою дочку! Не многим отцам с матерью такие дети даются, и не то и спрашивать с них должно, что с других детей. А если что и случится, – я один за нее Господу ответ дам! И грех ее на свою душу принимаю…