Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 105 из 370

С тех пор как-то молча, без объяснений, было принято и всеми прочими домашними исключительное положение Ольги в семье. На ту свободу ее, которую разрешил и подарил ей сам старик отец, никто уже не смел посягать. Даже когда года через полтора после того она возвратилась из провинции уже не одна, а влюбленная и счастливая своей первой, радостной, открытой любовью, которую ей даже не пришло в голову скрывать от семьи, никто этим не поразился и не возмутился: все приняли это так просто и спокойно, как будто это было вполне естественно и законно для нее.

Только Пелагея Семеновна поплакала втихомолку да подивилась, что это сталось с ее стариком, который вместо того, чтобы разгневаться и раскричаться на дочь, как он это делал с другими своими дочерьми, иногда даже из-за пустяков, вдруг принял возлюбленного Ольги просто, покойно, ласково, словно настоящего зятя.

Сначала Пелагея Семеновна думала, что старик не догадывается, в чем дело; но не догадываться было нельзя: во-первых, он бывал у них почти каждый день, а во-вторых, Ольга и не скрывалась. С мужем Пелагея Семеновна не осмеливалась больше заводить споров насчет его взгляда на дочь и на ее права, но с самой Ольгой она все-таки не выдержала и попробовала.

– Отчего же бы тебе, Оленька, и замуж бы за него не выйти? – робко заметила она дочери. – Человек он хороший, молодой, так вы друг друга любите… к тому же и свой брат еще, актер, – вместе бы на одних театрах и служить бы стали.

– Нет, мама, – спокойно сказала Ольга, ласково обнимая мать, – я замуж ни за кого не пойду!

– Ах, Оленька, Оленька! Какие у вас с отцом понятия странные! – сказала она с упреком, покачивая головой, но больше ничего не стала говорить, решив, что куда же ей одной против их двоих идти.

Зато Милочка воевала и сердилась больше, чем когда-нибудь.

– Что же это такое? – спрашивала она с недоумением и негодованием, когда оставалась вдвоем с матерью.

Пелагея Семеновна только испуганно махала на нее руками и упрашивала молчать.

Но Милочка вдвоем с матерью всегда делалась очень храброй и не унималась.

– Что же такое, что она – «артистка», как говорит папаша?! Да разве я-то не артистка тоже?! Долго это меня взаперти еще держать будут?! Я, право, воля ваша, мамаша, в один прекрасный день возьму да и сбегу просто-напросто! Не может же он меня насильно, за волосы, домой притащить, – мне самой уж двадцать лет! Я лучше всего просто возьму да за границу и уеду – пускай тогда кричит! Я, мамаша, папашу очень люблю и почитаю, но жить с ним, как хотите, больше не могу! Терпение мое лопнуло!

– Что ты, что ты! – говорила со страхом Пелагея Семеновна. – Перекрестись, Милочка, Христос с тобой! Что ты это в гроб нас, что ли, уложить хочешь! Так погоди, дай хоть помереть-то спокойно! Скоро мы и сами туда ляжем.

– Да отчего же вы из-за Ольги-то в гроб не ложитесь? – спрашивала Милочка обиженно. – Ведь уж он ее куда больше меня любит, а небось не лег, чуть по головке еще даже не гладит! А как до меня, так и пойдут сейчас: и в гроб, и помирать, и проклинать, и всякий там вздор разный!

– Господи! – говорила Пелагея Семеновна со слезами, укоряя свою любимицу. – И какие это нынче только дети пошли, как они про родителей говорить так только решаются! Бога ты не боишься, Милочка, грех тебе!

– Фу, мамаша, слыхала я уж это! – сердилась Милочка и без церемонии клялась ей опять, что в конце концов непременно все-таки сбежит!

Конечно, все эти храбрые разговоры Милочка вела только с матерью и братом Борей, а при отце была тише воды ниже травы и, несмотря на все свои угрозы и клятвы «непременно сбежать», не только не исполняла этого в действительности, но даже и думать об этом, пока отец был жив, серьезно не решалась.

Но зато, едва он умер, Милочка раньше еще чем через полгода объявила матери, что она от них «переезжает».

Пелагея Семеновна испугалась, рассердилась, плакала, умоляла, грозила проклясть – ничто не помогло.

На крики матери Милочка и сама сердилась: она не маленькая – что это, в самом деле, за деспотизм! – никто не смеет держать ее насильно. Разве она виновата, что встретилась не с холостым, а с женатым человеком? Сердце любит не разбирая; да, наконец, разве и сама-то мамаша была замужем за папашей, а между тем ведь прекрасно прожили всю жизнь, а другим теперь небось запрещают… И Милочка уехала.

Эти последние слова поразили бедную Пелагею Семеновну ужаснее всего остального. Она впервые услышала их от своего же ребенка и впервые с горькою болью почувствовала стыд пред своим же ребенком, который, выросши, оправдывается пред ней ее же собственным примером.

– Вот когда грех-то сказался! – говорила она себе с беспомощной тоской и еще горячее прежнего плакала и молилась, чтобы простил Господь ее, окаянную, и отпустил бы грех ее детищу.

Но и тут Пелагея Семеновна ни единою мыслью не обвинила и не упрекнула своего покойника, принимая весь грех на саму себя.

Долго еще после того не могла она оправиться и даже слегла, заболев чем-то вроде нервной горячки; а когда через месяц поправилась потом, то выказала совсем неожиданный и не присущий ей характер, строго запретив другим своим детям не только бывать у Милочки, но даже имя ее при себе упоминать.

Случилось, однако, так, что несколько же месяцев спустя Пелагея Семеновна опять простила и приняла свою любимицу. Случилось же это, во-первых, потому, что иначе и случиться не могло, так как с первых же дней отсутствия дочки Пелагея Семеновна так затосковала по ней, что готова была все простить, лишь бы только снова увидаться с ней, но совестилась первая заговорить об этом и признаться в том другим своим детям. А во-вторых, Боря, несмотря на запрещение матери, не переставал бегать к сестре. Между ними еще с детства установилась большая дружба; они были погодки и очень походили друг на друга лицами, характером и даже вкусами; только у Милочки, как у хорошенькой женщины, все это выливалось в более привлекательную и изящную форму.