Страница 106 из 370
С переездом ее их отношения даже улучшились. У Милочки была прелестная квартира, великолепная коляска, отличные вина за обедами и очень веселый кружок знакомых, состоявший из богатой молодежи и хорошеньких женщин, разных ее приятельниц по балету. Боре все это очень нравилось, и он решительно не желал в угоду какому-то глупому капризу матери лишать себя всех этих удовольствий и не бывать у сестры. К тому же у нее при случае всегда можно было перехватить 10–15 рублей, которые она давала не с жалобами и мольбами быть экономнее, как мать, а с милой беспечной улыбкой, почти не разбирая, какую бумажку дает – 10– или 25-рублевую.
В награду за все ее любезности он взялся помирить ее с матерью, продолжительный гнев которой – надо отдать Милочке справедливость – немало все-таки тревожил ее, отнимая от ее веселого существования некоторую долю беззаботной прелести.
Пелагея Семеновна, обрадовавшись в душе, когда сын явился посредником между нею и дочерью, для виду горячо повозражала несколько деньков, стараясь только пред другими выдержать подольше характер и страстно желая в душе скорей увидеть опять свою дорогую любимицу.
Другие дети, даже Ольга и Сергей, не только не отговаривали ее от этого, но были искренне довольны их примирением; все братья и сестры жили всегда очень дружно, и семейный разлад был для них тяжелее всего, а Милочка к тому же была в семье общая любимица; без нее в доме чего-то сильно не хватало и всем было грустно.
Наконец, как бы уступая просьбам детей, Пелагея Семеновна дала Боре позволение привести свою «заблудшую овцу». Милочка приехала, и примирение совершилось. Пелагея Семеновна, увидав дочку, забыла все и в слезах упала к ней на грудь, рыдая и целуя ее лицо, глаза и волосы, точно не веря тому счастью, что ее дорогое детище, в разлуке с которым она так истерзалась, снова с ней, подле нее! И Милочка, скромная, робкая и ласковая, тоже плакала, целовала материнские руки и, как девочка, умоляла ее простить и не сердиться больше.
Все в доме вздохнули после этого с облегчением; долгие ссоры были не в характере Леонтьевых; но Пелагея Семеновна первое время все еще точно стыдилась немножко своей слабости и того, что так скоро простила дочь и примирилась с ее падением.
– Ну как же, – говорила она со слезами и как бы оправдываясь и пред другими, и пред самой собой, – ну как же мне судить ее строго, когда я сама, грешная, в том же виновата; что же я скажу ей? Ведь она правду мне тогда ответила, что сами то же делали…
– Нет, мама, – сказала Ольга, вспыхивая от негодования, – вы этого никогда не делали, вы на содержание не поступали, а голодали, когда случалось голодать, вместе с отцом; вы всю жизнь были его другом и слугой, а в тысячных колясках не ездили…
Но Пелагея Семеновна зарыдала и замахала на дочь руками, мучась еще больше от ее слов.
– Олечка, – сказала она плача, – да грех-то все тот же! Не в колясках грех, а в беззаконии… И сама я, грешница, не понимала того прежде… А как она тогда крикнула мне это, так вдруг точно осенило что… И в Писании даже сказано: и по делам твоим воздам тебе… А она – дитя еще неразумное, откуда же ей постичь это было? Она не обидеть меня хотела, а Господь только устами ее наказал меня…
И Пелагея Семеновна еще долго мучилась и плакала, все стараясь как-нибудь оправдать дочь и обвинить себя, а дети, видя, как мать мучится, сговорились, насколько возможно, обходить этот тяжелый вопрос, чтобы не расстраивать ее еще больше, тем более что толку из этого все равно выйти никакого не могло, потому что Милочка после примирения с матерью чувствовала себя отлично и к «возвращению на путь истины» надежд отнюдь не подавала.
Постепенно все обошлось и вошло в свою колею; с неприятным фактом мало-помалу свыклись; первое время Милочка соблюдала приличие, являлась к матери всегда очень просто одетая, держалась скромно, почти застенчиво, и ни одним словом не упоминала о своем покровителе. Но добродушная и любопытная, как все женщины, Пелагея Семеновна сама не могла не интересоваться человеком, который был близок ее дочери, и сначала косвенно и стыдливо, больше намеками, начала издали заговаривать о нем.
Милочка это сейчас же заметила и со свойственною ей маленькой ловкостью и хитростью не замедлила этим воспользоваться; она стала упоминать его имя в разговоре, называя его просто Ардальоном Михайловичем, и заговаривала о нем все чаще и откровеннее, незаметно вводя мать во все подробности своих отношений к нему. Стала показывать, что он ей дарит, рассказывала, как сильно любит ее и как уважает всю их семью, а покойному отцу и Ольге просто поклоняется даже. Иногда приезжала надутая, говоря, что «поссорились», и мать невольно принимала все больше и больше участия в ее романе.
«Что же, – думала она, бессознательно повторяя слова дочери, – кажется, и вправду человек хороший; может, и развод потом возьмет да на Милушке женится… Грех оно только жен-то с мужьями разводить… от этого счастья-то тоже не бывает… Нет, уж лучше пускай так живут… Да и то сказать, в нашем-то театральном мире почитай что и все так живут, а в балете-то у них и того больше… О Господи, Господи, прости нас, грешных! Как ни кинь, все один грех только выходит. С меня, окаянной, лучше, Господи, взыщи, а она – дитя еще неразумное…»
И таким образом Ардальон Михайлович мало-помалу заочно получил, так сказать, право семейного гражданства. Видя, что все переменилось к лучшему, Милочка стала упрашивать мать познакомиться с «ним».
Пелагее Семеновне в душе и самой этого хотелось; до сих пор она видела только его карточки, но по карточкам что поймешь! А Пелагея Семеновна, как и многие женщины, была убеждена, что она по лицу человека тотчас и душу его увидит. И вот точно так же, как несколько месяцев тому назад было дано Борису разрешение привезти Милочку, так теперь Милочке дано было разрешение привезти уже самого Ардальона Михайловича.
Был назначен день, в который должно было совершиться это семейное событие, и Пелагея Семеновна немало волновалась им.
Она собственноручно стерла везде пыль, прибрала все комнаты, велела Настасье приодеться почище, и сама облеклась в парадный шелковый капот, единственный, который уцелел еще от Бориных глаз, и в тюлевый чепец с лентами, которых в обыкновенное время никогда не носила, прикрывая свои не седые еще каштановые волосы черной косыночкой, а большею частью просто ничем.