Страница 107 из 370
Наконец раздался звонок. Сердце Пелагеи Семеновны упало и забилось как-то жутко и жалостно; украдкой подняв глаза к образу и перекрестившись, она торжественно села на кресло в гостиной и, страшно конфузясь в душе, наружно приняла церемонный, совсем не свойственный ей, важный вид. «Они» вошли. «Он» был изящный, красивый мужчина, лет под пятьдесят, с великолепными баками и усами и приятной улыбкой. «Он» сейчас же просто и любезно, но почтительно, с манерой хорошо воспитанного человека, подошел к ручке Пелагеи Семеновны, чем еще больше взволновал и сконфузил ее. Милочка тоже казалась смущенной, но, как бы стараясь не выказывать этого, нарочно смеялась и, напуская на себя излишнюю развязность, без умолку болтала.
«Он» один оставался спокоен, прост и почти сразу очаровал Пелагею Семеновну. Под конец визита она уже сбросила с себя церемонную, непривычную ей натянутость и говорила уже, как всегда, добродушно и ласково, бессознательно для себя невольно разделяя к этому человеку близость своей дочери.
Простились уже совсем по-родственному – «он» несколько раз с почтительным и нежным чувством приложился к ее пухленькой ручке, а она с не меньшим чувством поцеловала его в надушенную голову.
«Он» очаровал даже и Настасью, – что было далеко не лишним, – успев незаметно сунуть ей пятирублевую бумажку.
– Ах, прекрасный, прекрасный человек! – наивно восхищалась Пелагея Семеновна, когда они уехали, и чувствовала, как какое-то тяжелое, угнетавшее ее бремя спало после этого визита с ее плеч. Настасья тоже разделяла это мнение и со своей стороны находила, что лучшего, пожалуй, и желать не надо.
С этих пор «он» был окончательно утвержден членом семьи, а Милочка перестала уже стесняться и приезжала теперь на великолепных рысаках и вся залитая бриллиантами.
Ардальон Михайлович оказался очень почтительным родственником, и скоро к нему все привыкли и стали глядеть на него действительно как на какую-то близкую родню, а Пелагея Семеновна, с ее незлобивой, доверчивой душой, искренно полюбила, считая его в глубине души гораздо более своим зятем, чем мужа Глафиры, к которому почему-то никак не могла привыкнуть, невольно чувствуя к нему какую-то холодность и недоверчивый страх.
Так жили Леонтьевы, когда Чемезов снова попал к ним в дом.
XI
Чемезов стал бывать у Леонтьевых не только каждый день, но и по нескольку раз в день, и чем чаще он бывал у них, тем больше влекло его туда.
Его самого удивляло, как быстро и легко сблизился он с Ольгой за несколько коротких дней, и он почти не верил порой тому, что было время, и еще так недавно, когда он забыл о ней и она была ему совсем чужая. Теперь он уже не мог представить свою жизнь помимо нее. Она вдруг стала его другом, его любовницей, его сестрой, его ребенком и сразу наполнила собой все его существование.
Любовь ее как бы распахнула пред ним дверь в какое-то новое светлое и чудесное царство, недоступное и непонятное для него прежде, главную прелесть которому придавала сама она.
Порой он даже не понимал, что за чувство было у него к ней. Анализируя его, он сознавал, что никогда не был «влюблен» в нее; не влюблен, пожалуй, даже и теперь, доказательством чему служило уже то, что он не замечал в себе того ослепления, свойственного всем влюбленным, которое из обыкновенной, действительной женщины создает мечту, полную иллюзий, очень скоро, впрочем, разрушающуюся под невольным разочарованием; напротив, он прекрасно видел все ее недостатки, которых в ней было так много, он огорчался ими и волновался, страстно желая исправить их, и в то же время, почти бессознательно для себя, точно еще сильнее любил ее именно за них.
Он не чувствовал к ней и того глубокого уважения, которое невольно чувствовал к некоторым женщинам, вроде Елены, и которое непременно желал бы чувствовать к своей жене, но этого как будто и не требовалось для полноты того чувства, которое развилось в нем к ней и которое было полно и прекрасно даже и без подобного глубокого уважения и без ослепленной влюбленности. С ней он точно сам делался моложе, добрее, ко всему отзывчивее и несравненно счастливее. В ней была бессознательная для нее самой какая-то живящая, благотворная, жизнерадостная сила, которою она привлекала к себе людей, и в то же время, несмотря на очевидную искренность и открытость ее натуры, в ней всегда было что-то новое, неожиданное и внезапное, что заинтересовывало и увлекало его.
Но та простота, с которой она отдалась ему, и трогала и тревожила его одновременно, и поневоле нагоняла на него порой ревнивые подозрительные мысли.
По отношению к нему у нее не проснулось даже того женского, инстинктивного кокетства, которое заставляет женщину хорошенько помучить любимого человека, прежде чем отдаться ему. Она просто, доверчиво и радостно пошла навстречу к нему, не колеблясь, не рассуждая, не мучая ни его, ни себя, и отдалась ему с каким-то радостным, покорным счастьем. Они оба как бы чувствовали друг в друге ту судьбу, непреодолимую и роковую, из-за которой сложилась индийская легенда о двух разрезанных половинах яблока, ищущих по свету одна другую, чтобы снова соединиться, и которую они оба точно инстинктивно почувствовали впервые в ту минуту, когда он вошел в ее уборную и она так радостно кинулась навстречу ему. Но насколько его любовь была сознательна и глубока, настолько ее – безотчетна, порывиста, страстна, минутами даже экзальтированна.
Почти все время они проводили вместе; вместе гуляли больше в сумерки, когда на улицах уже темнело, магазины ярко освещали свои витрины, и они могли, никем не замечаемые, ходить так рука об руку, близко прижавшись друг к другу и делясь каждым впечатлением; вместе просиживали целые часы в ее комнате, все говоря и не успевая наговориться друг с другом. Он провожал ее в театр и дожидался ее у выхода после спектакля.
Каждый раз, что она играла, он непременно был теперь в театре на своем месте во втором ряду, и каждый раз во время спектакля выносил одно и то же чувство волнения, страха и гордости за нее.
Теперь, когда он видел ее на сцене, он почти уже не замечал в ней «артистки», создающей художественные, прекрасные образы, – он видел только свою Ольгу, которая «играла», и волновался за нее, следил за каждым ее словом и движением, боясь, как бы она не сделала какого-нибудь промаха, и стараясь замечать все удачные и неудачные места, чтобы после указать ей на них.