Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 98 из 370

И они вошли – неохотно и нерешительно; но как только они очутились на лестнице, очарование разом исчезло, и Чемезов вдруг почувствовал всю странность и неловкость своего позднего визита в дом, где не был уже больше двенадцати лет. Ему даже пришло в голову тут же проститься с Ольгой, отсрочив свой визит до утра; но Ольга, поняв, вероятно, его мысли, быстро взбежала вверх и, не давая ему времени возразить, сильно дернула звонок.

– Пустяки! – сказала она, ободряя его улыбкой. – У нас это не редкость; случается, что и в два часа ночи вдруг кто-нибудь на огонек является.

Однако, несмотря на ее сильный звонок, им не отворяли. Из квартиры неслись всевозможные звуки; слышно было, как там пели, играли на рояле и смеялись в несколько голосов.

– У нас всегда так, – полусмеясь-полусердясь и снова дергая звонок, сказала Ольга, – такой в квартире содом стоит, что первого звонка никогда никто не слышит.

Наконец чей-то голос изнутри крикнул:

– Павлуша, отвори! Звонят!

И через минуту в передней послышались чьи-то шаги, и дверь отворил высокий, худой гимназист с целой копной курчавых темных волос на голове.

– Всегда три часа звонить нужно! – нетерпеливо заговорила Ольга, но гнев ее был недолог, и она сейчас же обернулась к Чемезову и спросила его, уже смеясь: – Юрий Николаевич, вы не узнаете, кто это?

– Неужели Павля? – недоверчиво сказал Чемезов, с трудом узнавая в этом высоком молодом человеке того розового, пухлого мальчугана, который был когда-то его любимцем.

– Он! – воскликнула Ольга с торжеством. – А ты, Павля, не припоминаешь, кто это?

Павля глядел на Чемезова с легким недоумением, по-видимому, совсем не припоминая его, но и нисколько тем не смущаясь: он, очевидно, давно уже привык ко всевозможным гостям и никому больше не удивлялся.

– Хорош! – засмеялась Ольга. – Да он тебя азбуке еще учил, твой первый учитель, Юрий Николаевич Чемезов! Ну, вспомнил теперь?

Однако Павля и по всем этим приметам ничего не мог припомнить.

– Ну да это ничего, теперь снова познакомимся, – сказал он, добродушно встряхивая своей курчавой шапкой волос. Он крепко стиснул руку Чемезова и улыбнулся при этом так искренне и славно, что сразу стал Чемезову чрезвычайно симпатичным.

– Павля, кто там? – раздался из гостиной тонкий женский голосок.

Ольга откликнулась за брата:

– Чемезов, мама, представьте, он приехал, и я привела его к нам!

– А, Петр Гаврилович, здравствуйте, батюшка, здравствуйте! Что это вас давно не видать было?

– Ах, мама, да вы все путаете! То Черемисов! – засмеялась Ольга и, взяв Чемезова за руку, вошла вместе с ним в гостиную.

Звуки рояля оборвались, и две молоденькие девушки, одна высокая, другая пониже, проворно выскочили из-за него и шмыгнули в соседнюю комнату. Чемезов не успел даже рассмотреть их. На диване, перед круглым столом с лампой под зеленым абажуром, сидела с чулком в руках толстенькая пожилая женщина в ситцевой сборчатой блузе и темной кацавейке, накинутой поверх ее на плечи.

Когда Ольга с Чемезовым вошли, она быстрым, ловким движением сдвинула очки на темя и пристально оглядела его всего маленькими добродушными глазками.

И разглядев, вдруг проворно вся всколыхнулась и, путаясь в длинной нитке упавшего клубка, с радостным удивлением поднялась ему навстречу.

– Ах, боже ты мой! – заговорила она певучим, тонким голоском. – Да ведь никак это Егорушка? Он самый и есть! Сразу признала. Ох ты, голубчик мой! Да какими же это ветрами тебя в нашу сторону занесло?

И она взяла его за голову своими пухлыми теплыми ручками и звонко расцеловала в обе щеки.

Вся неловкость Чемезова разом исчезла при одном взгляде на доброе, ласковое лицо Пелагеи Семеновны, и, радуясь теперь, что послушался Ольги и зашел к ним, несмотря на поздний час, он весело смеялся и крепко целовал эти добрые пухлые ручки, так ласково, словно мальчика, трепавшие его по щекам.

Этот простой и душевный прием, доказывавший ему лучше всяких уверений, что его до сих пор здесь помнят и любят, не только удивил Чемезова, уже привыкшего к холодной сдержанности своих петербургских знакомых, но и тронул чуть не до слез.

Он никак не ожидал, что Пелагея Семеновна так обрадуется ему, и удивился бы менее, если бы она вовсе не признала его. Положим, он понимал, что мил ей не столько сам по себе, сколько по воспоминанию того времени, которое и ей, верно, было особенно дорого.

После смерти мужа она радовалась всем, кто хоть сколько-нибудь любил и уважал его и с кем потому, под благовидным предлогом воспоминаний, могла целыми часами говорить о нем.

Но из каких бы источников ни вытекало ее милое радушие, оно невольно трогало Чемезова и привлекало к ней былою глубокою симпатией.

– Хорош, хорош! – говорила она, опуская снова свое пухленькое тельце на диван и усаживая его подле себя, пока Ольга ушла переодеваться. – Сколько лет и знать не хотел! Старых-то друзей забывать не приходится, – грех; пословица-то, милый, недаром сложена, что старый друг лучше новых двух! Вот кабы покойник-то мой жив был, уж он бы тебе попенял.

Но тут она чего-то сконфузилась и спуталась.

– Уж вы меня, старуху, извините, – я с тобою, голубчик, ведь по-старому, как в старину, бывало, звала «Егорушка» да «ты», а оно вам теперь, может, и неприятно покажется, да язык-то привык, по новому-то и не выговаривается.

Но Чемезов, на которого от ее «Егорушка» и «ты» пахнуло милой, доброй стариной, поспешил уверить ее, что он этому, наоборот, чрезвычайно рад, и что она обидит его, если начнет обращаться с ним иначе.

– Ну то-то же, батюшка, – сказала она с доброй улыбкой, рассматривая его лицо, вызывавшее, вероятно, в ее памяти чье-то еще другое, более близкое и дорогое ей, – а то на старости-то переучиваться трудненько. Сережа-то мой, пожалуй, старше тебя на вид кажет: весь в отца пошел, – уж так похож, так похож… даже удивительно…

И она вдруг тихо всхлипнула, и из светлых глазок ее побежали мелкие слезинки.

– Помер ведь, Егорушка! Чай, слышал, помер мой голубчик! – заговорила она, грустно вздыхая и вытирая глаза кончиком платка.

Чемезов понял, про кого она говорит, и на мгновение ему и самому стало грустно; но он еще не успел сказать ей что-нибудь в утешение, как она заговорила опять сама, но уже с большим оживлением, почти с удовольствием точно.