Страница 97 из 370
Но публика имеет своих любимцев, и любимцы эти имеют свои права. Им многое прощают такого, чего другим, даже в меньшей степени, не простят никогда. На их промахи и недостатки толпа, точно безмолвно сговорившись между собой, добродушно закрывает глаза, притворяясь, что ничего не замечает, а если не заметить уже невозможно, тогда всячески старается оправдать и извинить их друг перед другом.
Так было и сегодня: все сознавали, что Леонтьева не в ударе и играет плохо; но как бы не только вполне прощая ей это за прежние заслуги, но желая еще словно ободрить и уверить ее, что никто на нее за это не в претензии, и чтобы она не беспокоилась такими пустяками, – ее вызывали и аплодировали чуть не больше обыкновенного.
Во время антракта Чемезов, боясь еще сильнее развлечь ее, не пошел к ней в уборную, как ему того хотелось, но решил по окончании спектакля дождаться ее у театрального крыльца, подле которого во времена оны, они, студенты, поджидали, бывало, своих «кумиров».
В пятом акте Ольга была несколько лучше, но все еще слабее обыкновенного, и только уже в самом конце действия она опять разыгралась, и слова:
Мой Уриель, и ты мог думать,
Что та душа, которую так нежно
Ты развивал… не знала, как платить
Свой долг любви!.. —
сказала так хорошо, что Чемезов невольно понял, почему публика так легко простила ей испорченный акт. Для одного этого места стоило прийти смотреть ее.
Смерть как будто боролась в ней с любовью, и физическое страдание, передаваемое ею с потрясающею силой естественности, как бы сливалось с последними вспышками страстной любви к Уриелю; она говорила с ним уже с трудом, среди стонов, судорожно вздрагивая в предсмертных муках, от которых лицо ее точно осунулось и посинело, но все-таки не отрывала от него своих глубоких влюбленных глаз, и взгляд ее все потухал и мерк на милом ей лице, черты которого она точно хотела запечатлеть и унести с собой в вечность… И она умерла с этим открытым, застывшим и действительно потухшим взглядом… Странное чувство охватило Чемезова, когда занавес опускался: какое-то жуткое и страстное желание увидеть ее скорее опять живою и радостною, какою она стояла пред ним час назад в своей уборной, когда ее потухшие теперь глаза так ярко сияли пред ним.
Над театром точно пронеслась действительная смерть, испугавшая на мгновение всю эту впечатлительную толпу, напомнив ей страшную перспективу в ту самую минуту, когда она меньше всего думала о ней и желала только забавляться, наслаждаясь.
Тут и там виднелись бледные, взволнованные лица, маскировавшие тяжелое впечатление и инстинктивный страх под веселыми шутками и аплодисментами.
Чемезов радостно вышел на морозный воздух. Ольга, как артистка, не удовлетворила его сегодня даже в последней сцене, хотя провела ее с потрясающим реализмом; но реализм этот был ему почему-то неприятен. Она была такая большая, истинная артистка, что могла обходиться и без него, или, вернее сказать, должна была художественно маскировать его силою своего прекрасного таланта.
Он думал это, поджидая ее у подъезда, и желание видеть ее живой, здоровой и счастливой все усиливалось в нем.
Через несколько минут ее фигура, закутанная в шубу и платок, показалась в низеньком «актерском» подъезде.
Они сразу увидели и узнали друг друга, и она прямо с улыбкой пошла к нему навстречу и, чему-то весело засмеявшись, взяла его под руку так просто и спокойно, точно была уверена, что найдет его здесь.
– И это… и это я знала! – сказала она, радостно улыбаясь ему.
Он ничего не ответил и только крепче прижал к себе ее руку, сильно, по-мужски, опиравшуюся на него.
Она была без шляпы, с головой, покрытой просто мягким белым платком, и блестящий, крепкий снежок, крутившийся в воздухе, падал на ее пушистые, чуть-чуть развевавшиеся волосы, блестя в них алмазными искорками.
– Я провожу вас, – сказал он ей тихо, но она крепко, точно удерживая, прижала к себе его руку.
– Нет, зайдите, пожалуйста… мама будет так рада… Я рассказала ей про нашу встречу в Петербурге, и она очень обрадовалась. Нет, зайдем, хорошо?
Он молча кивнул ей головой и пошел рядом с ней, почти ничего не говоря и только радостно ощущая подле себя ее милое присутствие.
На душе его было как-то странно, но хорошо, и ему хотелось молчать, внутренне наслаждаясь и созерцая это прекрасное новое чувство, которое озаряло и согревало его какими-то теплыми, светлыми лучами. Ему было жаль говорить и разрушать его сладкое очарование словами.
Зато Ольга была вся – жизнь и вдохновение. Она говорила, говорила без умолку; глаза ее блистали, щеки горели, она поминутно чему-то весело смеялась и вся была в таком нервном, порывистом возбуждении, от которого каждый звук в ее голосе и каждая жилка на лице, казалось, трепетали жизнью и радостью.
Чемезов почти не различал слов того, что она говорила ему, с наслаждением только прислушиваясь к ее молодому, ликующему голосу, звучавшему подле него как прекрасная музыка, певшая гимн радости, счастью и любви…
Ему хотелось бы идти так, рука об руку с нею, слушая эту радостную музыку, еще долго и долго, и его невольно огорчило, когда чрез несколько минут они подошли к какому-то дому, и он вдруг узнал этот дом, когда-то так хорошо знакомый ему.
На минуту они остановились пред подъездом, и Ольга, выпустив его руку, спешила что-то досказать ему, видимо, желея и не решаясь, так же, как и он, войти в этот подъезд; но вдруг, не досказав еще до конца какой-то фразы, снова взяла его под руку и повернула назад.
– Тут можно обойти кругом, – сказала она, прерывая на мгновение сама себя.
И они пошли опять. Улицы были уже почти пусты, лишь редкие прохожие попадались им навстречу, и, близко прижавшись друг к другу, они шли совсем одни; только снег, чистый и пушистый, заново выпавший вечером, поскрипывал под их ногами, да небо, все усеянное яркими зимними звездами, синело где-то высоко и торжественно над ними.
И все это старое, вечное, привычное, почти незамечаемое прежде, казалось Чемезову теперь как бы тоже вдруг обновленным, сияющим и как-то особенно прекрасным…
VIII
Они обошли кругом по переулку, идя сначала скоро и бодро, а под конец, уже невдалеке от подъезда, невольно замедляя шаги, но подойдя к нему, снова повернули дальше, снова обошли кругом по переулку и следующей улице и опять остановились пред ним на мгновение; но войти когда-нибудь все-таки же было нужно.