Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 96 из 370

– Вы!.. – воскликнула она тихо, словно не веря себе. – Вы…

Он горячо взял ее милые, так радостно бросившиеся ему навстречу, руки и крепко, одну за другой, поцеловал их.

И вдруг, в эту минуту, когда он увидел так близко подле себя ее просветлевшее при его входе лицо, он понял, чего так мучительно и тоскливо недоставало ему все последнее время и отчего все вокруг казалось так пусто и одиноко. Но то, что он понял, не испугало, не смутило и не удивило его даже, а только подняло какое-то новое, светлое, отрадное чувство, от которого на душе его стало так радостно и легко, точно он наконец нашел то нечто прекрасное и дорогое ему, чего так долго искал и все не мог найти…

– Не ждали? – спросил он тихо, не выпуская ее рук из своих.

Она ответила не сразу и молча смотрела на него сияющим взором, точно о чем-то думая, что-то припоминая.

– Нет, – сказала она тихо, – я ждала, и я знала, знала, – воскликнула она вдохновенно, – что вы приедете!

И они оба замолчали, с задумчивым, удивленным счастьем смотря друг на друга.

– Я знала… – тихо повторила она.

– А я… я не знал! – сказал он, удивляясь теперь, как мог он все это время не понимать того, в чем и заключалась вся суть пережитых дней.

Где-то, сначала далеко, раздался долгий дребезжащий звонок, который все приближался к ним.

– Звонят… – сказала она машинально, все еще не отводя от его лица своих прекрасных, озаренных ярким светом глаз.

– Да, звонят… – повторил он и с сожалением выпустил ее руки.

В ту же минуту подле дверей уборной раздался чей-то торопливый голос:

– Ольга Львовна, пожалуйте на сцену!

– На сцену? Да, на сцену, сейчас… – сказала она рассеянно, точно не понимая, куда и зачем ее зовут; но Чемезов, уже овладевший собой и усилием воли разрушивший сладкое очарование промелькнувшей минуты, понимал лучше ее, что она не должна медлить.

– Идите… – сказал он ей нежно, но твердо, – мы еще увидимся.

И, пожав в последний раз ее руки, он вместе с нею вышел из уборной.

Он ласково кивнул ей на прощанье, и торопливо, боясь дольше задерживать ее, пошел к выходу, но, дойдя до последнего поворота, невольно обернулся назад.

Она стояла все на том же месте и, опустив руки, смотрела ему вслед своим задумчивым и рассеянным, но радостным взглядом, издали сиявшим и улыбавшимся ему…

VII

«Да, так вот оно что! – сказал себе Чемезов, возвращаясь на свое место. – Вот что!» Он чувствовал, что ушел отсюда одним человеком, а возвращался другим, совсем другим, как бы обновленным и прозревшим, почти не узнавая сам себя в этом новом человеке, так внезапно и с такой силой проснувшемся в нем.

Это и радовало, и поражало его своей неожиданностью; он старался, по привычке, точнее анализировать и уяснить себе свое чувство, но оно не поддавалось анализу; анализ ускользал, и оставалось только само чувство: прекрасное, взволнованное и удивленное, но с каждой минутой, с каждой мыслью точно все сильнее и ярче охватывавшее его.

Как, когда, почему оно явилось – он сам не знал, но чувствовал только, что оно началось не сейчас, а где-то давно и далеко и точно вечно жило в душе его, ожидая только своего момента, чтобы разом с полной уже силой проснуться в нем и сделаться ясным и непобедимым для него самого.

«Да, – думал он, – это не неожиданность; неожиданности, в сущности, не было, но было какое-то странное затмение».

Быть может, «это» началось еще в первый спектакль, когда, после такого долгого промежутка, он снова увидел ее, а может быть, даже раньше, еще в дни молодости его, когда она, милая, чистая девочка, впервые полюбила его. Недаром же он, избегавший всех новых знакомств, так охотно поехал к Обуховым только для того, чтобы увидеть ее. И все время, что она была в Петербурге, разве не влекло его к ней, несмотря на всю антипатию и некоторую точно брезгливость, которую он чувствовал к окружающему ее обществу? Но тогда чувство это было неясно, неуверенно, почти бессознательно; он сам бы, пожалуй, не поверил, если бы подобная мысль пришла ему тогда в голову, а между тем едва она уехала, как он стал тосковать и дошел до того глубокого уныния, апатии и полной неудовлетворенности в своем существовании, которые под конец так сильно овладели им; конечно, это было также отчасти и плодом чисто физического переутомления от занятий; но кто знает, имели ли бы эти занятия такое разрушительное действие, если бы сам он был в другом, более отрадном настроении?

Не была ли это просто безотчетная тоска по ней? Но всего сильнее поражало его, каким образом он, так хорошо знавший себя, так привыкший все разбирать и взвешивать в себе, мог так долго не понимать и даже не замечать того, что бессознательно для него самого родилось, развивалось и выросло постепенно в душе его?

Еще сегодня ночью, когда, словно движимый инстинктивным предчувствием, так радостно стремился в Москву, он почти не думал о ней!

Теперь он понимал, почему в последнее время стал часто думать о женитьбе, о Мери, почему так сильно стал ощущать недостаток женского существования в своей жизни; вспоминая тогда Ольгу, он воображал, что думает о ней только потому, что вообще стал думать о женщинах, и не понимал того, что думает о женщинах только потому, что думает о ней, и ощущает их недостаток в своей жизни только потому, что ему недоставало ее, Ольги, к которой бессознательно для него самого стремилось все его существо…

Когда она опять вышла на сцену и взглянула в его сторону, он почувствовал, как она сразу отыскала его в толпе и глядит на него.

Первые произнесенные ею слова были небрежны и рассеянны, – словно, все еще отвлеченная и сосредоточенная мысленно на чем-то другом, она не могла сразу войти в роль.

Чемезов тревожно смотрел на нее, и радуясь ею, и в то же время невольно боясь за нее.

Он видел, что она не только не играет так художественно и горячо, как обыкновенно, но просто плохо даже, видимо, не думая о том, что делает, и говорит скорей машинально, по привычке.

И это было заметно не одному ему: в публике тоже почувствовалось легкое удивление, и какой-то господин, сидевший подле Чемезова, тихо заметил своей даме:

– Что это с ней?