Страница 92 из 370
– Вот уж не чаяла-то, не гадала! – радостно восклицала она, несколько раз целуя Чемезова в голову, пока он целовал ее пухлые, белые, унизанные браслетами и кольцами руки.
Она тоже ласково попеняла ему – зачем он не дал знать заранее, чтобы Алеша мог встретить его на вокзале, и сейчас же заторопилась завтраком.
Марья Дементьевна была на вид совершенною противоположностью мужа. Это была женщина полная, рослая, с широкими плечами, с добродушно-энергичным выражением лица, некрасивого и скорей походившего на мужское, чем на женское, но очень приятного; сходство это еще более увеличивал ее крупно обрисованный рот с прекрасно сохранившимися плотными белыми зубами и очень заметными черными усиками над верхней губой.
В манере ее тоже было много резкого и угловатого, а голос и обращение были такие громкие и решительные, что все, кто ее знал, – а знало ее чуть не пол-Москвы – прозвали ее за них московским обер-полицеймейстером.
– Вот, – говорили, бывало, – наш полицеймейстер поехал.
Но, несмотря на свою грозную внешность, которую хозяйка не только не старалась как-нибудь смягчить, но даже, не без некоторой гордости, нарочно придавала ей еще более мужественную осанку, Марья Дементьевна в душе была безгранично доброе, хотя и не беспристрастное существо.
Как большинство людей с горячим темпераментом, она была подвержена самым страстным, почти беспричинным иногда – инстинктивным, как она сама выражалась, – симпатиям и антипатиям, и как к тем, так и к другим относилась уже вполне цельно и пристрастно.
И как симпатиям своим – все равно, к какому бы классу людей они ни принадлежали, просто ли к ее знакомым, к артистам ли, к рабочим ли на их фабрике, к общественным ли деятелям, или к нищим на паперти той церкви, которую она посещала, – Марья Дементьевна готова была сделать все, отдать чуть не последнюю рубашку, хлопотать за них повсюду и спорить и защищать их, сердясь чуть не до удара или разлития желчи, – так зато к антипатиям своим была страшно придирчива, недоверчива и немилостива, и чем выше была поставлена эта антипатия в общественном положении, тем недоброжелательность и гонение Марьи Дементьевны принимали более ожесточенный характер.
Замечательно то, что бывали еще случаи перехода из симпатий Марьи Дементьевны в антипатии, но никогда не случалось обратного. Никому из «антипатий» не удалось ее смирить и расположить в свою пользу; с ними она воевала всю жизнь и не поддавалась ни на какие заискивания, оставаясь твердой и верной своему «первому впечатлению».
И надо отдать справедливость: у нее было очень верное чутье – то чутье, которое особенно присуще женщинам и которое, большею частью, позволяет действительно верно угадывать им людей.
– Ну, кушайте, голубчик, кушайте! – угощала она Чемезова, уже сидевшего с ней за обильным завтраком, и с таким усердием подкладывала ему все самые лучшие и сочные кусочки, как будто подозревала, что он добрых три дня совсем не ел.
В отношении хлебосольства и гостеприимства Борковы были истые москвичи, особенно сама Марья Дементьевна, выросшая в богатой помещичьей семье, сохранявшей все обычаи старого русского барства; редко у кого, даже и на Москве, ели так вкусно и принимали так радушно, как у Борковых.
Одно было у них горе: детей Бог не дал; сначала Марья Дементьевна очень горевала об этом: и по монастырям разным ездила, и обеты на себя налагала, и богатые вклады делала, и молилась пламенно, и даже к докторам обращалась – ничего не помогало. Но, постепенно привыкнув к своему бездетному положению, она примирилась с ним, а под конец перестала и скучать; зато, ища, кому бы уделить запас той огромной доброты, которая таилась в сердце ее, она наполнила дом свой кошками и собаками всевозможных пород и прозвищ. А на заднем дворе устроила даже специальное помещение, которое так и называлось «пристанищем»; туда собирались все бездомные и больные собаки, подобранные на улицах самой Марьей Дементьевной или людьми ее.
Иногда подобные субъекты присылались ей даже кем-нибудь из знакомых, которые, зная ее доброту, всех пристававших к ним собак присылали прямо к ней. После этого немудрено понять, что, как только на парадном крыльце раздавался звонок, так сейчас же со всех сторон поднимался громкий собачий лай, и навстречу гостям выбегала их целая свора. Но и лай этот, и сами собаки – как бы наглядевшиеся на гостеприимство своих хозяев и не желавшие отставать от них – были радушны и приветливы. Точно все эти мохнатые, веселые морды, с радостным визгом и вилянием хвостов выбегавшие гурьбой наперегонки на лестницу, кричали хозяевам: «Марья Дементьевна, Алексей Петрович! Звонят, гости звонят. Феклуша, Егорка, отворяйте скорей!» А потом уже самим гостям: «Здравствуйте, здравствуйте! Милости просим! Что это вас давно не видать!..»
Борковы очень удивились, а Марья Дементьевна не на шутку даже рассердилась, узнав, что Чемезов остановился в гостинице, а не у них.
– Да с чего вы это выдумали? Это что еще за новые порядки пошли? – недовольно спрашивала она, напуская на себя самый грозный свой вид.
Но Чемезов остался опять-таки, сам не отдавая себе ясного отчета почему, тверд, несмотря даже на гнев милой Марьи Дементьевны.
Увидев, что его не уломать, Марья Дементьевна хоть и надулась немного, но отпустила все-таки довольно милостиво, взяв предварительно слово непременно явиться к обеду.
После завтрака Чемезов вместе с Алексеем Петровичем отправились «путешествовать» пешком по Москве, как они делали всегда, когда Чемезов приезжал в Москву. Оба они были хорошие ходоки и, фланируя таким бесцельным, но приятным образом, исхаживали, бывало, по нескольку часов кряду.
Ни с кем и никогда не говорилось Чемезову так легко и откровенно, как с Алексеем Петровичем, и большею частью именно когда они так путешествовали по московским улицам.
Сам Алексей Петрович говорил обыкновенно довольно мало, оживляясь лишь изредка, и тогда делался действительно замечательно красноречив и остроумен, но с Чемезовым у них всегда находились живые, интересные им обоим темы, которые были тем обильнее и интереснее, что виделись они редко.
Чемезов подробно рассказал Алексею Петровичу о всех своих делах по службе, о разных объяснениях приятных и неприятных, случившихся у него за последнее время с разными личностями, а также и о своей хандре, и о том физическом и нравственном упадке сил, который стал замечать в себе за последнее время.