Страница 91 из 370
Несмотря на намерение Чемезова не только не говорить о делах и своем департаменте, но даже и не думать о них, они с Орудаевым, конечно, сейчас же заговорили именно о них, и оказалось, что, против обыкновения, разговор этот совсем не волновал Чемезова. Он говорил весело и спокойно, и даже то внезапное сочувствие и тонкая лесть, которые Орудаев высказывал ему, не раздражали и не возмущали его, как всегда, а только забавляли.
В Любани они вместе вышли пить чай, и сейчас же по отходе оттуда поезда Чемезов раздвинул свой диван и приготовил себе на ночь постель, которая тоже показалась ему очень удобной. Орудаев, надевший на свою начинавшую уже сильно плешиветь голову клетчатую шелковую шапочку, поместился над ним, и они очень внимательно и заботливо осведомлялись друг у друга, удобно ли им, не душно ли, и наконец, пожелав один другому спокойной ночи, затихли и скоро заснули под мерный, однообразный стук колес.
Чемезов за последнее время спал обыкновенно очень плохо; но эту ночь, несмотря на все дорожные неудобства, он проспал так крепко, как это давно уже с ним не случалось, и просыпался всего два-три раза на каких-то станционных остановках.
Наутро он проснулся окончательно уже под самым Клином, свежий и бодрый, как это было с ним всегда, когда он хорошо проводил ночь.
На оконных стеклах, затейливо расписанных морозом, горела, отражаясь вовнутрь вагона, розовым отблеском яркая заря начинавшегося солнечного утра, и настроение Чемезова, страстно любившего солнце, под влиянием этих лучей стало еще лучше и бодрее. Вымывшись и пообчистившись на станции в мужской уборной холодной водой, он с мальчишеским аппетитом выпил свой жидкий кофе, забеленный снятым молоком вместо сливок, который все пили наскоро, обжигаясь и торопясь кончить до звонка.
От Клина до Москвы Чемезов опять продолжал разговор с Орудаевым, но уже не о делах и департаментах, а о разных общих московских знакомых, биографиями которых Орудаев, знавший прекрасно, кто на ком женат и кто кому доводится дядей или теткой, очень любил заниматься, а Чемезов, все с усиливающимся чувством приятного ожидания и нетерпения, беспрестанно поглядывал, не видать ли вдали высоких колоколен и церквей с золотыми крестами его любимицы матушки-Москвы.
IV
Чемезов остановился не у Борковых, у которых останавливался почти всегда, когда приезжал в Москву, а в гостинице.
Он сделал это, во-первых, потому, что не успел предупредить их о своем приезде и не знал, свободна ли у них запасная, служившая специально для приезжавших гостей комната, а главное, почему-то ему не хотелось останавливаться на этот раз у них, и он предпочел гостиницу, хотя и затруднился бы ответить, почему он это так сделал. Чемезов любил Москву; в ней ему чувствовалось что-то близкое и родное его сердцу; к тому же с ней связывались воспоминания его первой молодости, и почти всегда, когда он попадал в нее, его охватывало хорошее, добродушное настроение.
В ней он точно умиротворялся и становился добрее и спокойнее против своего желчного «петербургского», как он называл, настроения. Нынешний раз это благодушное, приятное состояние охватило его еще сильнее обыкновенного, едва он вышел из вагона на платформу вокзала, запруженного пестрым, своеобразным, словно совсем не таким, как в Петербурге, людом.
Щегольской карете, присланной к поезду из гостиницы, он предпочел простого московского «ваньку», и ему было как-то особенно радостно ехать по узким, грязным и безалаберным, но милым ему московским улицам, видеть которые время от времени у него являлась положительно потребность.
День вместо солнечного превратился в серый, но теплый; в воздухе крутился, не долетая до земли, мокрый снег, и от него и тротуары, и лошади, и меховые воротники и шапки на людях, и сами даже эти люди казались тоже какими-то серыми, мокрыми и облезлыми; но Чемезову эта погода, которая в Петербурге еще хуже только подействовала бы на развинченные нервы, здесь почти нравилась, и он с удовольствием подставлял под освежающие хлопья снега разгоревшееся в вагоне лицо.
Приехав в гостиницу, он опять вымылся, переоделся и все в том же радостном возбужденном настроении поехал к Борковым, заранее смеясь тому, как они удивятся, когда он так неожиданно нагрянет к ним.
Те действительно не только удивились, но прямо поразились, увидев его.
С самим Борковым Чемезов столкнулся почти у самого его дома, когда тот только что выходил куда-то из подъезда.
– Алексей Петрович! Алексей Петрович! – громко закричал Чемезов, увидев его.
Алексей Петрович обернулся, услышав оклик, но в первую минуту, от неожиданности, даже не узнал Чемезова, и только уже когда тот, соскочив с извозчика, бросился обнимать его, Алексей Петрович убедился, что это он самый и есть.
– Фу-ты, господи! – воскликнул он с удивлением. – Да какими же вы судьбами здесь очутились?
– А вот взял да и очутился! – смеялся Чемезов, с удовольствием смотря на знакомое, благообразное, точно апостольское лицо Алексея Петровича.
Алексей Петрович был человек лет под пятьдесят, высокий, худой, сильно сутуловатый, с большой плешью и длинной волнистой бородой: тайной гордостью своего хозяина. Лицо его было правильное, с тонкими чертами, прекрасными, задумчивыми, серыми глазами и тем восковым ровным оттенком кожи, которая попадается среди монахов строгой, воздержанной жизни.
– Да с каким же вы поездом приехали, и вещи-то ваши где же? – спрашивал он Чемезова, оглядываясь и не видя нигде извозчика с его вещами.
– Да что уж тут толковать! Приехал, да и все тут! Ведите лучше домой – там все толком расскажу; или вы куда-нибудь направлялись?
– Нет, это я так, на минуточку только вышел, тут к немцу одному в магазин за машинами. Ему из Лондона новые только что прислали, так вот хотел взглянуть. Да это не к спеху, можно и отложить! Ах вы шутник, право, шутник, взял да и нагрянул! Чего же вы не уведомили, по крайней мере, я бы вас еще на вокзале встретил!
Чемезов расплатился с извозчиком и догнал Алексея Петровича, который звонил уже у своего подъезда.
Борковы жили в собственном каменном одноэтажном, но очень поместительном и уютном домике с зеркальными окнами, заставленными цветами и вазочками, и выкрашенном в веселую бледно-голубую краску – любимый цвет самой Марьи Дементьевны.
Они имели хорошие средства и, будучи бездетны, жили довольно широко, но домовито, любя больше к себе принимать, чем самим выезжать.
Марья Дементьевна удивилась еще больше мужа.