Страница 90 из 370
– Я так и думала, – с облегчением сказала Елена Николаевна, – что ничего серьезного! Ну с Андреем Ивановичем вы, Бог даст, помиритесь, но вот в чем дело, Юрий: я хочу поговорить с тобой, – начала она, но, боясь, что он сейчас же станет возражать ей и опять только, пожалуй, раздражится, она ласково взяла его за руку и спокойно, не давая ему прерывать себя, продолжала: – Тебе необходимо, милый, уехать куда-нибудь, хоть на время: иначе ты окончательно разболеешься.
– Ну это глупости! – сказал он, отнимая от нее руку. – Я не могу бросить дело и уехать посреди зимы в самый разгар работы.
Услышав в спальне голоса, Аркадий Петрович тоже осторожно просунул голову и, увидев, что Чемезов проснулся, на цыпочках вошел в комнату.
Он тоже начал убеждать Чемезова, доказывая, что иначе он себя окончательно погубит.
– Можно уехать всего на две недели, и это все-таки уже поможет хотя отчасти: ты отдохнешь и потом, запасшись новыми силами, в несколько дней наверстаешь пропущенное время; а так ты только со всеми перессоришься и повредишь и делу, и себе, и другим!
Чемезов уныло и хмуро слушал их; в душе он сознавал, что они правы и даже более, чем сами думают; мысль уехать на две недели, раньше не приходившая вовсе в голову, начала невольно улыбаться ему. Он и сам не раз думал об отъезде, но это казалось ему неисполнимым, потому что отъезд представлялся чем-то долгим, что решительно отрывало его от работы, по крайней мере, месяца на два, тогда как две недели вполне устраивали его. Он оживился и стал с большей охотой говорить об этом, возражая все слабее и слабее.
Чрез несколько времени они все трое вышли в столовую, где уже пили чай Зина и дети с гувернанткой; но Чемезов, все еще чувствовавший себя разбитым и изломанным после непривычного припадка, посидел недолго и скоро собрался к себе, обещав, однако, на прощанье зятю и сестре, что действительно постарается уехать и с завтрашнего же дня начнет это устраивать.
– Ну, я так рада, – весело сказала мужу Елена Николаевна, когда, проводив брата, вернулась в кабинет, – что он согласен уехать: это непременно освежит его!
III
Дней через пять после того Оленины вместе с Зиной и Ильей Егорычем собрались на Николаевском вокзале провожать Чемезова. Чемезов уезжал пока в Москву, где жили большие его друзья, Борковы, но еще не решил окончательно, проведет ли он все две недели в Москве, или проедет потом в Сосновки или куда-нибудь в другое место. Он ехал без определенного плана, – просто отдохнуть и развлечься.
С того самого момента, как отпуск его был решен, Чемезов повеселел и оживился, а с той минуты, как он приехал с маленьким чемоданом в руках на ярко освещенный вокзал, кипевший суетливой жизнью, он пришел окончательно в нервно-радостное состояние от одной только мысли, что наконец вырвался на свободу на целых две недели, казавшиеся ему теперь огромными до бесконечности; две недели, в которые он будет иметь право ничего не делать и даже не думать ни о делах, ни о начальстве, ни о подчиненных, а расхаживать себе свободным гражданином, заботясь только о собственном отдыхе и спокойствии. Маленький укор совести за то, что он бросает занятия в самый разгар их, поднимался минутами в душе его, но он успокаивал себя тем, что отпуск, в сущности, так невелик, что дело от него серьезно пострадать не может, а главное, потом, со свежим запасом сил, он все наверстает в несколько дней усиленной работой.
Он весело шутил с сестрами и Ильей Егорычем, а Елена Николаевна радовалась, глядя на него, и думала, как давно она уже не видела его таким бодрым и оживленным.
– Я бы на твоем месте, – говорил Аркадий Петрович, тоже очень довольный повеселевшим видом зятя, – пожил бы сначала недельки полторы в Москве, погулял бы там хорошенько, а затем проехал бы в Сосновки, поохотился бы там дней десять…
– Да бог с тобой! – смеялся Чемезов. – У меня и отпуск-то всего на две недели; а во-вторых, ведь я даже и не охотник!
– Ах да! Это действительно! Но знаешь что! Я на твоем месте, во-первых, взял бы да и продолжил свой отпуск на несколько деньков, а во-вторых, все-таки же попробовал бы и поохотиться; мудреного ничего нет, а между тем это удивительно освежает и укрепляет организм!
– Я думаю пробыть недельку в Москве, – говорил Чемезов весело, – а затем двинусь куда глаза глядят.
– Отправитесь «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», – заметил, добродушно посмеиваясь, Илья Егорыч.
– Вот именно!
– Благо и «карета» подана!
В шутках и болтовне они не заметили, как пролетело время до третьего звонка, и, перецеловавшись со всеми, Чемезов вскочил наконец на платформу тронувшегося уже вагона.
– Ну, ну, – говорил Илья Егорыч, подталкивая его туда, – смотрите-ка, как бы «карета»-то ваша без вас не уехала!
Чемезов, оставаясь на платформе вагона, весело раскланивался с ними, перекидываясь последними приветствиями и пожеланиями, и милые улыбавшиеся ему лица сестер и Аркадия Петровича с Ильей Егорычем стали медленно и поочередно проплывать перед ним, все дальше отодвигаясь от него с каждым оборотом колеса.
Они кланялись ему, теперь уже издали, и махали платками, точно провожая его в далекое путешествие.
Наконец все скрылось, вокзал остался далеко назади, и Чемезов вошел в свой вагон с приятным ощущением теплоты и покоя. На душе у него было легко и радостно, точно у школьника, едущего на вакацию после долгого и скучного заточения в школе, и он припоминал, что точно такое же, только еще более сильное чувство охватывало его, бывало, в детстве, когда он летел домой на вакацию и когда вместе с восторгом от сознания своей свободы на него нападало какое-то особенное, радостное дурачество и шаловливость.
К тому же и место попалось очень удобное; правда, от окошка немного дуло, а от горячих, проходивших по низу стены труб несло сухим жаром; но он этого не замечал, и все казалось ему чрезвычайно удобным и приятным. Даже соседи попались все такие милые и симпатичные.
Рядом с ним ехал некий Орудаев, один из тех людей, которого Чемезов не без основания считал в числе своих главных недоброжелателей. Он даже знал, что Орудаев сам метит на его место и у многих вредит ему, но, в общем, это был прекрасно воспитанный, любезный, красивый господин, с великолепными густыми бакенбардами и золотым пенсне на орлином носу; они разговорились так дружелюбно, что, под влиянием хорошего настроения, Орудаев стал казаться сегодня Чемезову не только приятным, но почти даже расположенным к нему человеком.