Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 89 из 370

Елена Николаевна уложила брата на широкой турецкой оттоманке, перенесла туда со своей постели подушки и накрыла его пледом.

Но его все еще била нервная лихорадка; он машинально, с каким-то тупым послушанием исполнял все, что приказывала ему сестра, и даже когда, укрыв его, она сказала ему: «Засни, Юрий», он покорно закрыл глаза, смотревшие после истерики мутным, без всякой мысли, взглядом, и через несколько минут действительно заснул тяжелым, но крепким сном.

Елена Николаевна тихонько вышла из спальни и села в смежной с нею комнате, чтобы на всякий случай быть ближе к брату.

«Нет, – сказала она себе, когда, взяв снова свою работу, стала размышлять о случившемся, – ему нужно уехать куда-нибудь! И чем скорее, тем лучше, – хоть на время, хоть на месяц, даже на две недели, лишь бы бросить всякую работу и занятие и даже не думать о них».

Мысль эта и раньше не раз приходила ей в голову, но не так решительно и определенно, как явилась теперь, после припадка с братом, и она решила всеми силами настаивать на том и уговорить его уехать во что бы то ни стало. Когда Зина и дети с гувернанткой вернулись с гуляния, она сказала им, чтобы они были как можно тише, потому что у Юрия разболелась голова и он заснул в ее спальне; но, когда пришел со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна подробно рассказала ему обо всем и повторила свое мнение, что Юрию необходимо отправиться куда-нибудь хоть на две недели.

– Обязательно! – согласился Аркадий Петрович, внимательно выслушав жену. – Иначе он положительно с ума сойдет!

– Ну, хоть и не сойдет с ума, – с неудовольствием сказала Елена Николаевна, – но, во всяком случае, это будет для него очень полезно.

Чемезов проспал до восьми часов вечера, почти три часа подряд, чего днем с ним никогда не случалось, и Елена Николаевна уже несколько раз тихонько подходила к своей спальне и осторожно заглядывала туда.

Наконец он проснулся и в первую минуту никак не мог сообразить, где он и что с ним случилось, сознавая только, что он почему-то не у себя, и спал как будто не в обычное на то время.

Когда он припомнил, однако, все, ему стало крайне неприятно, что он так поддался своим нервам, которые довели-таки его до этой глупой истерики, о которой теперь ему было стыдно вспомнить. Все тело его еще ломило и болело, и голова была такая тяжелая и в то же время слабая, что точно он только что начал оправляться после какой-нибудь тяжкой болезни. Ему совестно почему-то было выйти к сестре, и, подложив руки под голову, он продолжал молча лежать, припоминая, из-за чего все это случилось с ним.

В сущности, все вышло из-за такого вздора, что он даже не понимал, как могло это взволновать его до такой степени, и объяснял себе это только своим общим напряженным состоянием…

Началось все с того, что ему потребовалась какая-то спешная бумага, но оказалось, что она еще не переписана; переписать ее можно было в каких-нибудь двадцать-тридцать минут времени, но он, рассерженный такой небрежностью, велел позвать к себе Линева, в руках которого находилась эта часть.

Линев был один из самых старых его сослуживцев, которого он очень любил и уважал; в свою очередь, и тот был горячо предан своему молодому, но высоко ценимому им начальнику, и потому раздраженный, сердитый выговор Чемезова искренно огорчил его; он начал смущенно оправдываться, говоря, что все будет сделано сию же минуту. Но Чемезов не слушал его.

– Нельзя так относиться к делу, Андрей Иванович! – с досадою кричал он. – Нельзя! Неужели же я в самой ничтожной мелочи не могу положиться на вас? И неужели же у вас у самого нет настолько добросовестности, чтобы не подводить меня в каждом пустяке и взваливать на меня одного всю работу, а самому ни о чем не думать и не заботиться? Ведь уж меня не хватает больше: я с такими помощниками по 24 часа в сутки работать должен, а на это физических сил недостанет… Лучше совсем не служить, чем служить небрежно и недобросовестно! – взволнованно кричал Чемезов, и чем больше кричал и сердился он, тем больше хотелось ему кричать и сердиться на бедного Андрея Ивановича, который совсем растерялся от такого неожиданного и непривычного обращения.

– Что же, Юрий Николаевич, – сказал он с огорченной обидой, – если я уж так плох, так лучше мне в отставку подать.

– Да, Андрей Иванович, лучше в отставку, лучше, чем так…

– Слушаю-с, – сказал совсем уже пораженный и обиженный чуть не до слез Андрей Иванович, огорченный не столько самой отставкой, сколько таким несправедливым гневом. – Я не ожидал, конечно, что из-за такого…

– И я не ожидал, Андрей Иванович! – закричал Чемезов, чувствуя вдруг, что что-то сдавило и душит его за горло и что ему почти дурно. – И я не ожидал и…

Бедный Андрей Иванович вышел, а Чемезов, чувствуя, что ему очень нехорошо, также сейчас же уехал со службы и, взяв первого попавшегося извозчика, отправился прямо к сестре, сам не отдавая себе отчета, почему к ней, а не домой.

Теперь ему казалось все это такими пустяками, из-за которых, конечно, и стыдно, и смешно было так волноваться, но в ту минуту это представлялось ему необыкновенно важным и возмутительным.

– Hélène, это ты? – спросил он, услышав, как приотворилась немного дверь.

– Я, – сказала тихонько Елена Николаевна и, осторожно войдя в комнату, подошла к брату, заслоняя рукой свечку от его глаз. – Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросила она с тревожной улыбкой, наклоняясь над ним и заглядывая ему в лицо.

– Ничего, ничего, – сказал Чемезов торопливо и сконфуженно, – теперь все прошло; присядь тут.

– Как ты меня напугал, – сказала она, опускаясь подле него на оттоманку и слегка дотрагиваясь до его лба, чтобы узнать, нет ли у него жару, – я думала, не случилось ли у тебя какой-нибудь неприятности.

Он тихо пожал в ответ ее теплую руку.

– Нет, пустяки, я просто поссорился немножко с Андреем Ивановичем и наговорил ему глупых резкостей. – И он рассказал сестре все, что было. – Но, – прибавил он со слабой виноватой улыбкой, – это так уж, просто бедный Андрей Иванович под руку в недобрый час попался… Я сегодня же прямо от тебя пойду к старику повиниться… не с ним, так из-за другого чего-нибудь вышло бы… это давно уже подготовлялось, – прибавил он, хмурясь и точно с трудом.