Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 88 из 370

Ольга сама была вся жизнь, вся воодушевление, и потому невольно заражала своей экзальтацией других; что же мудреного, что такой страстный проповедник тронул и его, раскрыв пред его глазами то, чего он раньше не замечал. Ему хотелось бы теперь иметь подле себя близкое, дорогое существо, которое слилось бы с его жизнью, живя с ним одними радостями и горем, одними чувствами и мыслями; но такого существа не было, а сделать им Мери почему-то пугало и не удовлетворяло его.

И пустота нравственная ничем не заполнялась, а переутомление физическое развивалось все сильнее, и с каждым днем Чемезов делался все угрюмее и раздражительнее.

К тому же и по службе почти ежедневно были какие-нибудь мелкие и ничтожные, но все-таки волновавшие его неприятности; с некоторого времени они стали повторяться все чаще и чаще и мучили его гораздо больше, чем прежде.

Быть может, неприятностей этих было нисколько не меньше прежнего; быть может, они были даже просто плодом его собственного утомленного и раздраженного состояния духа. Несколько месяцев тому назад он, вероятно, не обратил бы на них большого внимания, но теперь все казалось ему в таком преувеличенно-неприятном виде, что после какого-нибудь самого обыкновенного заседания, в котором мнение его расходилось с мнением большинства и ему приходилось спорить, доказывать и убеждать, он чувствовал себя совершенно разбитым и физически, и морально; ему начинало казаться, что он более, чем когда-либо, окружен врагами, недоброжелателями и интригами, которые, рано или поздно, непременно погубят и его, и дорогое ему дело. Порой он даже с горечью спрашивал себя: из-за чего и для чего он, в сущности, бьется, мучится, хлопочет, растрачивая последние силы, здоровье и годы, когда в конце концов все равно ничего путного и прочного из всего этого не выйдет? В один прекрасный день его сместят и выбросят, как надоевшую или ненужную, или опасную вещь, а его преемник опять все переделает по-своему, или – что еще хуже – по-старому, по избитым шаблонам, думая, быть может, не столько о деле, сколько о самом себе и своем месте, которое, так или иначе, будет стараться удержать за собой, хотя бы для этого пришлось пожертвовать всеми принципами правды и собственными убеждениями.

И на него вдруг находило страстное желание бросить все это и уехать куда-нибудь в глушь, в деревню, где он отдохнул бы от этих вечных волнений, интриг, несогласий, недоверий и тому подобного, где он мог бы жить, не заботясь ни о деле, ни о службе, ни о карьере, а только для самого себя и своих близких. Быть может, в этом-то и есть истинное значение жизни или, по крайней мере, ее покой и счастье? Не во сто ли крат счастливее и благоразумнее те эгоисты, порой даже очень милые и добродушные, которые думают только о самих себе, ищут в жизни благ только для себя, не задаваясь никакими высшими задачами?

Но в глубине души он тут же сознавал, что никогда этого не сделает и предпочтет лучше умереть двадцатью годами раньше, чем добровольно сойти с этой дороги, которая, конечно, мучила и утомляла его, но в то же время уже настолько втянула его в свою колею и давала все-таки же такое нравственное удовлетворение, что он уже не мог больше представить своего существования помимо службы.

Желая развлечься хоть немного, он пытался выезжать и, между прочим, был раза два у Обуховых, куда его как-то тянуло; но каждый раз после подобных выездов он возвращался домой еще более уставшим, раздраженным и неудовлетворенным в том, чего инстинктивно искал и чего никак не мог найти.

II

Елена Николаевна давно уже стала замечать, что с братом творится что-то неладное, и тревожно присматривалась к его осунувшемуся, пасмурному лицу с красными от работы веками и угрюмым, тяжелым взглядом воспаленных глаз. Она угадывала, в чем дело, и поняла, что брат так заработался, что если не прервать его занятий хоть на время, то может случиться что-нибудь очень печальное и для него, и для всех них. В душе она опять не могла не повторить себе с горечью, что, женись он, ничего подобного не было бы; семейная жизнь сама собой отвлекла бы его от слишком большой работы.

Но брату она уже ни словом не намекала об этом, боясь еще больше раздражить его, и обращалась с ним со сдержанной, нежной лаской, как с тяжелобольным, которому все позволяют и все прощают.

Так прошло больше месяца, а Чемезов, на взгляд сестры, становился все хуже и хуже. Раз как-то он пришел к ней гораздо раньше того часа, в котором имел обыкновение уходить со службы. Елена Николаевна сидела одна за работой у себя в комнате, а дети и Зина гуляли. Услышав в гостиной шаги брата, она удивилась про себя такому неурочному его приходу, но едва он вошел и она взглянула на него, как поняла, по его побледневшему и вздрагивающему по мускулам лицу, что с ним что-то случилось и он страшно взволнован.

– Юрий, – сказала она, испуганно вставая ему навстречу, – что с тобой?

– Ничего, – ответил он глухо и, отстранив ее от себя, тяжело опустился в кресло. – Дай мне чего-нибудь, капель или воды, что ли, – сказал он отрывисто и не глядя на нее, точно сердясь и стыдясь чего-то в одно время.

Елена Николаевна поспешно бросилась в свою комнату за водой и каплями; но когда воротилась в гостиную, Чемезов, закрыв конвульсивно сжатыми руками лицо, уже рыдал судорожно и истерично теми тяжелыми, мучительными и для себя, и для других слезами, какими плачут только люди, редко плакавшие в своей жизни. Елена Николаевна не растерялась и со свойственным ей присутствием духа, которое она умела сохранять в подобных случаях, молча подошла к брату и, не расспрашивая ни о чем, заставила его только выпить капель и воды; обняв его голову, она с нежной лаской приложила ее к себе на грудь и, не мешая ему выплакаться, молча стояла подле него, гладя его по волосам своей нежной, любящей рукой.

Она была даже рада, что тяжелое душевное его состояние разразилось наконец этим припадком, после которого могла наступить реакция, и опасалась только, не вызван ли он какою-нибудь серьезною причиной.

Отойдя на минуту от брата, она плотно затворила все двери и спустила на них тяжелые портьеры, чтобы никто из людей не мог увидеть его в таком состоянии. Когда ему стало лучше и он начал затихать, Елена Николаевна, ничего не говоря, со спокойной лаской заставила его подняться и, бережно поддерживая его своими руками, в которых вдруг почувствовала почти мужскую силу, повела его в свою спальню.

Чемезов шел почти бессознательно, шатаясь, как после тяжелой болезни, ничего не видя пред собой и натыкаясь на стоявшую кругом мебель.