Страница 85 из 370
XVIII
В среду, с курьерским поездом, Леонтьева уезжала обратно в Москву, и на вокзале, еще задолго до восьми часов, собрались ее друзья, знакомые и просто почитатели таланта, желавшие проводить ее и взглянуть на нее еще раз.
Чемезов тоже приехал; ему также хотелось еще раз повидаться с ней, но масса всей этой прогуливающейся взад и вперед публики озадачила его. Судя по виду этой публики, он сразу догадался, что большинство собралось специально для проводов Ольги; он совсем этого не предполагал и был этим неприятно разочарован. К тому же было немало и его знакомых, узнавших его и которые, здороваясь с ним, с улыбкой расспрашивали его, не приехал ли и он также на проводы Леонтьевой.
Публика была самая разношерстная, но студенты и военные преобладали. Был, между прочим, и старый граф, с огромной бонбоньеркой под мышкой, разговаривавший с каким-то моложавым красивым генералом. Он тоже заметил Чемезова, но поклонился ему суше, чем когда-либо, видимо недовольный тем, что этот «молокосос» поймал его на проводах актрисы.
Поминутно подъезжали все новые и новые лица, иногда сразу целыми партиями, но Леонтьевой все еще не было. Наконец по толпе пробежал отрывистый говор: «Приехала, приехала!», все встрепенулись и остановились в приятном ожидании, устремив глаза на ту дверь, в которую она должна была войти. Гвардейцы, проводившие время ожидания в буфете, бросились, наскоро допивая и закусывая, к платформе и, толкая друг друга, со смехом и говором, первые обступили ее со всех сторон и загородили другим дорогу.
Ольга приехала в шумной компании Милочки, Донец-Гонского и каких-то бритых господ, по виду актеров, которых публика сейчас же узнала; она шла впереди всех под руку с Барсуковым, а сзади нее Милочка с каким-то блестящим кавалергардом, напевавшим ей любезности, кидала направо и налево кокетливые, вызывающие взгляды.
Увидя их, толпа заволновалась и хлынула к ним, а студенты и гимназисты, плотно выстроившиеся двумя рядами по обеим сторонам платформы, вдруг громко зааплодировали и закричали:
– Браво, Леонтьева, браво!
Ольга шла, приветливо кланяясь направо и налево, и все лицо ее, слегка раскрасневшееся, с ярко блистающими глазами, сияло счастливой улыбкой и радостью успеха, который в эти дни всюду встречала она и который точно слегка опьянял ее, кружа ей голову каким-то сладким, вечно новым и милым, хотя и привычным ей чувством.
Мало-мальски знакомые с нею, видимо рисуясь и хвастаясь перед другими – не столь счастливыми – своим знакомством со знаменитостью, поспешно подходили к ней с разными любезностями и комплиментами.
Она всем с благодарною улыбкой пожимала руки, успевая каждому сказать что-нибудь приятное, а услышав неожиданный гул аплодисментов, слегка вздрогнула, покраснела, и глаза ее заблестели еще ярче от растроганных невольных слез благодарности и любви ко всему этому незнакомому, но так сердечно провожающему ее народу.
– Благодарю вас, господа! – сказала она своим прекрасным, чуть-чуть задрожавшим голосом и, подойдя к толпе неизвестных, но милых и близких ей в эту минуту студентов, протянула руку первому из них, стоявшему к ней ближе других, и горячо пожала ее.
В ту же секунду аплодисменты раздались с удвоенной силою, и сотни молодых, оживленных голосов кричали ей со страстным увлечением: «До свиданья, возвращайтесь скорее! Переходите к нам!» и так далее. Слова сливались в общем восторженном гуле; каждый плохо сознавал и различал, что кричит, но каждому хотелось что-то кричать, и, толкая друг друга, молодежь, с разгоревшимися, влюбленными лицами, хлынула за нею к ее вагону, где уже устраивали ей купе, наполняя его букетами и бонбоньерками.
Чемезов с любопытством глядел на все эти шумные овации и на саму Ольгу, которая сквозь густую толпу не видела его, – и какое-то смешанное чувство досады и удовольствия наполняло его: досады за то, что он даром истратил нужное время, тогда как теперь было очевидно, что им не придется даже перекинуться друг с другом несколькими словами, а удовольствия – невольного, почти несознаваемого – за ее успех, льстивший почему-то его самолюбию.
Ольга была в темно-сером, отороченном кругом прекрасным бобром, пальто и в большой черной фетровой шляпе
à la
Рембрандт, с низко спускавшимся страусовым пером. Костюм этот не подходил к дороге, но очень шел к ней, и она казалась чрезвычайно эффектной и красивой. Она, видимо, сознавала это, и, блестя на всех оживленными глазами, гордая и радостная своим торжеством, льстившим ей, как артистке и как женщине, весело шутила и смеялась со всеми, уже ничем не напоминая больше ту усталую, апатичную, старообразную женщину, какою Чемезов застал ее, когда пришел к ней в первый раз с визитом.
Кроме посторонней публики, приехала почти вся труппа петербургского театра, и в воздухе стоял такой веселый громкий говор с поминутно вырывавшимися, знакомыми на слух голосами, и вся эта толпа имела такой смешанный и оригинальный вид, что невольно привлекала на себя всеобщее внимание, и другие, уезжавшие с этим поездом, поминутно останавливались подле интересного вагона и с любопытством рассматривали виновницу торжества. Донец-Гонский чувствовал себя сегодня еще более родственником и хозяином, чем вчера; он волновался и суетился, угощая всех шампанским, и голос его с самым приятным и любезным оживлением раздавался особенно часто среди других голосов. Ольга, разорвав два из привезенных ей кем-то букетов, раздавала на память цветы всем желавшим получить их от нее, и масса рук тянулась к ней и мелькала в воздухе, подхватывая падавшие розы и камелии.
Вдруг она заметила Чемезова и поспешно, с радостною улыбкой, какою, впрочем, улыбалась сегодня и всем другим, протянула ему руку.
– Ах, как я рада, что вы здесь! – сказала она, крепко сжимая его руку; но сейчас же отвернулась и заговорила о чем-то с таким же сияющим блеском в глазах с молодым, розовым кавалергардом, о чем-то спросившим ее. – Ну, все цветы вышли! – громко сказала она, обращаясь к молодежи и показывая им пустые руки, но ей в ответ раздались обиженные, просящие голоса тех, кому не досталось цветов. – Делать нечего, – рассмеялась она, – придется еще один букет разорвать! – и прежде, чем она договорила это, чьи-то услужливые руки уже подали ей огромный розовый букет, и она снова принялась распутывать его, слегка хмурясь от того усилия, с которым развертывалась упругая проволока.
– Мне, пожалуйста! Мне не хватило! И у меня нет! – раздавались молодые, веселые голоса, и вдруг тонкий, свежий женский голос покрыл на мгновение все другие: