Страница 84 из 370
– Колоссальный успех! Колоссальный! – сказал он, подходя к Чемезову и приятно, но не без некоторой нерешительности улыбаясь ему. – А вы не зайдете в ложу к Людмиле Львовне?
– Нет, – сказал Чемезов сухо, – я иду к сестрам.
Донец-Гонский не заметил его сухости или притворился, что не замечает ее, и присел на пустой стул подле Чемезова, что тому совсем не понравилось.
– Мы сегодня затеваем канун, так сказать, проводов Ольги Львовны, – продолжал он, со своей элегантной манерой, нагибаясь к собеседнику с таким таинственным видом, точно, по малой мере, сообщал ему какую-нибудь важную министерскую тайну. – Сейчас после окончания спектакля собираемся все в квартире Людмилы Львовны, а оттуда на тройках – в «Самарканд» к цыганам! Ведь Ольга Львовна – страстная любительница их. Она даже и сама очень, очень недурно поет цыганские вещицы!.. Как же, как же! Разве вы не слыхали? Помилуйте, пляшет, как заправская цыганка! Вот мы и собираемся немножечко повеселиться на прощанье; не хотите ли присоединиться к нашей компании?
Чемезов поспешил отказаться и, раскланявшись со своим любезным собеседником, отправился к сестрам.
Этот господин раздражал Чемезова и портил ему хорошее воспоминание об Ольге, а известие, что она в какой-то компании, подобранной, вероятно, все тем же г-ном Донец-Гонским, едет после спектакля ужинать к цыганам, вовсе не понравилось ему, невольно вызывая в мыслях опять что-то грязное и недостойное Ольги, что было ему больно.
Когда Чемезов вошел к сестрам, он застал Аркадия Петровича очень взволнованным и негодующим на что-то.
– Это позор! – говорил тот, почти сердясь.
– Какой позор? – спросил Чемезов, не понимая, о чем он говорит.
– Да что у нас в Петербурге нет такой артистки! И с какой стати мы уступаем ее этой неотесанной, глупой Москве! Да и наконец, дирекция могла бы хоть поровну разделять ее – полсезона в Москве, полсезона у нас! После Леонтьевой наших и смотреть не хочется!
Елена Николаевна ничего не говорила, но в глазах ее была легкая, недоверчивая усмешка. Какое-то недоброе чувство закралось в нее почему-то по отношению к этой женщине, и она не могла заглушить его в себе; хотя не могла также подавить и того невольного взволнованного очарования, которое вызывала в ней эта женщина, как артистка.
Но все-таки же с чисто женским упорством расположенная более следовать своему недоверчивому чувству пред женщиной, чем восхищению пред артисткой, она заметила, чуть-чуть косясь на брата:
– Я думаю, что она и в жизни такая же, верно, актриса, как на сцене!
– О, Hélène! – воскликнула с упреком Зина. – У нее такие хорошие глаза! Она не может лгать и притворяться!
– Да, – сказал Чемезов серьезным, почти строгим голосом, – я редко видел более искреннюю женщину, чем она!
– Ты слишком мало еще знаешь ее! – бросила Hélène вскользь; но Аркадий Петрович пожелал примирить обе несогласные стороны.
– Положим, – сказал он, ничуть не подозревая, что еще больше только задевает Юрия, – это давно уже известная истина, что актеры, а тем более актрисы так привыкают к постоянному разыгрыванию чужих ролей, что потом не могут отделаться от этого и в жизни!
– Только не она! – воскликнула опять Зина горячо.
– Ну, я не знаю, – сухо сказал Чемезов, – с каких это пор это изречение стало давно и всем известной истиною; кажется, честь его открытия принадлежит всецело тебе!
И, не желая больше продолжать неприятного разговора и чувствуя уже по одному сдержанно-насмешливому выражению лица Hélène, что она намеренно отыскивает в Ольге такие пороки, каких у той, быть может, совсем и нет, он вышел от них, удивляясь, с чего это его сестра, обыкновенно такая справедливая и добрая, вдруг ни с того ни с сего, совершенно беспричинно и неосновательно начинает нападать на женщину, которую совсем не знает и которая ей ровно ничего не сделала!..