Страница 86 из 370
– Пожалуйста, дайте и мне!
Чемезову показалось, что это голос Зины, но фигуры той, которая крикнула, не было видно, и только тянулась поднятая кверху маленькая женская ручка в шведской перчатке, проворно подхватившая белую розу, которую Ольга протянула с приветливой улыбкой.
«Право, это Зина!» – подумал Чемезов смеясь, но Зины тут быть не могло.
Наконец раздался третий звонок; все заволновались; послышались прощания, пожелания. Ольга поспешно обнималась с сестрой и товарищами; другие же сами наскоро ловили ее руки, чтобы пожать их в последний раз, и, когда поезд тронулся, молодежь, почти вся украшенная ее цветами, как трофеями, снова принялась аплодировать и кричать: «Приезжайте! Не забывайте!»
– Приезжайте в Москву! – крикнула Ольга, уже стоя на платформе и смотря прямо на Чемезова.
Но Чемезов не понял хорошо, кому она это закричала – ему или кому-нибудь другому; во всяком случае, раньше лета он ни под каким видом не мог попасть в Москву.
Наконец поезд скрылся; толпа стала редеть и расходиться с веселым говором. Чемезов раскланялся кое с кем из знакомых и направился к выходу, обогнав по дороге старого графа, тоже украшенного пунцовой розой. Но вдруг почти уже в самых дверях он столкнулся с Зиной и Мери, шедшими впереди его вместе с miss Ольсон, компаньонкой Мери.
– Ах, так это была ты! – воскликнул Чемезов, полустрого, полусмеясь сестре. – Я так и знал; очень хорошо!
Зина и Мери, по-видимому никак его здесь не ожидавшая, обе вспыхнули и растерялись; компаньонка тоже сконфузилась.
– Ах, Юрий, миленький! – заговорила Зина, чуть не плача и умоляющим голоском. – Пожалуйста, не сердись и не говори Hélène! Ведь в этом же ничего нет дурного: я была у Мери, и погода такая хорошая; они пошли меня провожать, и я уговорила их зайти на минуточку сюда, – мне так хотелось поглядеть Леонтьеву вблизи… она такая прелесть!.. Ну, что же тут дурного?
– Значит, дурно, – сказал Чемезов, поддразнивая ее и здороваясь с Мери и miss Ольсон, – если ты так боишься; а главное, зачем ты цветы выпрашивала?
– Ну, Юрочка, милый, знаешь, я нечаянно, я и сама не ожидала, что попрошу, и вдруг попросила! Просто и сама не понимаю, как это я решилась! Но только теперь, – плутовски заметила она, видя, что брат, в сущности, не сердится на нее, – я ужасно рада, что все так случилось и что не только видела ее вблизи, но даже и розу от нее самой, понимаешь ты это только! – от нее самой получила! Я ее спрячу и буду хранить. Если бы ты только знал, как она мне нравится! Когда она дала мне цветок и взглянула на меня, мне так захотелось поцеловать ее, ну так захотелось, просто насилу удержалась!
– Очень хорошо! И еще хвастается! А вы цветов не просили? – с улыбкой обратился Чемезов к Мери; но та только молча улыбнулась в ответ и покачала головой.
Англичанка тоже оправдывалась пред ним на дурном французском языке, уверяя, что всячески удерживала «девочек», но они не послушались и почти насильно потащили ее на вокзал.
Как ни странно все это показалось Чемезову, но при виде Мери в нем опять проснулось сознание какой-то неги и виновности пред ней, поднимавшееся в нем помимо его воли; но, стараясь не поддаваться такому сознанию, раздражавшему его в душе, он нарочно шутил и дурачился с ними. Мери казалась совсем спокойною и молча улыбалась на его шутки и оправдания Зины.
И на ней, и на Зине были почти одинаковые темные костюмы для гуляния, английского покроя, с короткими кофточками по талии, мерлушковыми шапочками и рыжими башлыками. Они обе разрумянились на морозе и казались такими свеженькими и хорошенькими, что возвращавшиеся гурьбой студенты и офицеры с удовольствием оборачивались на них; и Зина, тотчас же заметившая это, еще больше оживлялась тем самым женским радостным оживлением успеха и торжества, которое Чемезов только что подметил и на лице Ольги.
Мери пришла на вокзал, потому что и ее не менее, чем Зину, тянуло взглянуть на эту женщину, о которой все эти дни повсюду, где бы она ни была, шли разговоры. Но главная причина была та, что Зина, совершенно невинно, не придавая своим словам никакого значения, рассказала Мери, как Юрий возобновил знакомство с Леонтьевой и как он несколько раз даже был у нее, и, восхищаясь этим, уговаривала Мери непременно пойти на вокзал, чтобы поглядеть на нее вблизи.
Мери слушала ее по обыкновению спокойно на вид, но в душе ее инстинктивно поднималась ревность, особенно когда она припоминала то странное охлаждение к себе Чемезова, которое почему-то началось в нем именно во время первого спектакля этой Леонтьевой, и чем больше рассказывала Зина, тем сильнее убеждалась Мери в причине этого охлаждения и тем неудержимее влекло ее взглянуть вблизи на эту женщину; она пошла с тем самым чувством болезненного наслаждения, с которым надавливаешь себе больной зуб и растравляешь иногда незажившую ранку.
Увидев Ольгу вблизи такой прелестной, всех чарующей, всеми балуемой, Мери убедилась еще больше, что Чемезов влюбился в нее, что он не мог даже не влюбиться; но в то же время она была оскорблена за него, не понимая, как эта женщина могла равнодушно оставлять его в прочей толпе, почти не обращая на него внимания, и разговаривать, смеяться так весело с другими, когда он был подле нее!
Ее гордость возмущалась, но не за себя, хотя ею пренебрегли для другой, а за него, за то, что его, пред которым она, Мери, готова была преклоняться, так мало ценят и любят.
Мери видела, что он смеется и шутит, но не верила ему, убежденная по себе, что он только наружно притворяется равнодушным, а в душе мучается так же, как мучилась и она сама.
Чемезов торопился домой, а потому не стал провожать Зину, поручив ее Мери и miss Ольсон, с которыми распростился на подъезде. Он очень удивился бы и, наверное, рассмеялся, если бы узнал, что думает о нем Мери. Ничего подобного он, конечно, не ощущал и влюбленным себя в Ольгу отнюдь не чувствовал. Напротив, хотя ему и приятно было встретиться со старой знакомой, воскресившей пред ним далекую, забытую почти уже молодость, но тем не менее он был почти рад, что все это наконец кончилось.
– Ну, слава богу! – сказал он, с облегчением вздыхая, когда, приехав домой, сел за работу. – Теперь, по крайней мере, опять можно серьезно заниматься.
И тотчас же, перестав думать и об Ольге, и обо всех своих беседах и встречах с нею, он погрузился всецело в свои бумаги, хотя в голове его еще стоял легкий сумбур от всех этих проводов, цветов, прощаний, говора и вообще всей этой непривычной для него сутолоки минувшей недели.