Артистка

II

В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.

Когда он пришел к сестрам, Елена Николаевна очень обрадовалась ему.

– Ах, какой ты милый! – сказала она, вставая ему навстречу. – Ты даже и обедать пришел, а я боялась, что ты, пожалуй, и в театр-то не поедешь!

Он нежно поцеловал ее в лоб и руку с тем особенным чувством любви и уважения, с которым всегда целовал ее, и признался, что раньше ему действительно очень не хотелось ехать, но потом вспомнил, что знал эту Леонтьеву еще девочкой, и решился – так уж и быть, – прибавил он смеясь, променял на нее работу.

– Да, – сказала Елена Николаевна, – это уж стыдно было бы не поехать смотреть ее, когда есть к тому возможность. Ты не знаешь, ведь мы билеты просто чудом каким-то достали, – все уже раньше было разобрано!

– А где же Зина? – спросил Чемезов, оглядываясь и не видя нигде младшей сестры.

– Она с Мери у меня в комнате, – сказала Елена, не глядя на брата. – Я Мери тоже пригласила к нам в ложу, – прибавила она вскользь.

– А! – рассмеялся Чемезов, пытливо взглядывая на нее. – Так вот отчего и меня-то понадобилось тащить!

Елена Николаевна тоже рассмеялась и слегка покраснела.

– Да нет же, это, право, случайно вышло, – сказала она, как будто в чем-то оправдываясь. – Я Мери еще третьего дня пригласила, а с тобой это все Аркадий напутал! Сначала сказал, что не может ехать, а теперь прислал сказать, что Ларины сами едут и винт отменяется.

Но, видя, что брат все-таки продолжает глядеть на нее с недоверчивой улыбкой, она опять засмеялась своим приятным, мягким смехом и, взяв его под руку, увела в свой будуар.

Елена Николаевна была всего лет на пять моложе брата. Лицами они почти не походили друг на друга, но фамильное сходство в чертах, манерах, голосе и, главное, в характерах было между ними очень большое.

Она – изящная, красивая, но слегка уже располневшая женщина, с мягкими, вьющимися, гораздо более темными, чем у брата, волосами и со спокойным, симпатичным выражением в лице, прекрасно освещавшемся лучистыми приветливыми глазами.

Чемезов очень любил обеих сестер, но любовь его к каждой из них была разная.

Между ним и Еленой с детства еще завязалась тесная дружба; с годами дружба эта окрепла и к ней прибавилось еще чувство глубокого уважения друг к другу.

Живя одиноким холостяком, хотя по натуре будучи семьянином, Чемезов привязался к семье сестры и любил ее детей чуть не больше ее самой, а это, в свою очередь, трогало и привязывало ее к брату.

Отношения же его к младшей сестре были совсем иные. К ней он не чувствовал ни той дружбы, ни того уважения, какие вызывала в нем старшая сестра. Он глядел на нее просто, как на дорогого ему ребенка, которого любил иногда подразнить, иногда пожурить, иногда побаловать и приласкать, но на которого нельзя еще было смотреть серьезно. Но в глубине души, бессознательно для себя, любил ее еще больше, чем Елену, и, быть может, именно за те самые качества, которых не хватало в его собственной натуре и которыми так щедро была наделена Зина.

В сущности, для обеих сестер брат был семейной гордостью, почти божком; но живая, откровенная и увлекающаяся Зина не стеснялась открыто, с наивной доверчивостью, признаваться в обожании брата и ему, и всем другим, тогда как сдержанная и сосредоточенная в себе Елена Николаевна глубоко чувствовала это в душе и очень редко говорила о том вслух. Они с братом оба были натуры несколько замкнутые, расположенные сильнее чувствовать, чем высказываться. Ее любовь не была такою экзальтированной, как у семнадцатилетней Зины, но она с глубоким убеждением преклонялась пред его умом, характером, душой и радовалась каждому его успеху и удаче больше, чем своим собственным.

Елена Николаевна была страстная, убежденная семьянинка, находившая все свои радости и счастье в семье и всей душой желавшая для своего любимого брата того же самого. Она знала, что он очень привязан к ее дому и проводит в нем почти все свое свободное время, но невольно чувствовала, что одной ее семьи все-таки еще недостаточно и что ему необходимо иметь свою собственную, которая наполнила бы ему жизнь и создала бы собою цель, для которой стоило бы жить и трудиться. Мысль эта стала особенно тревожить ее теперь, когда брату ее уже стукнуло тридцать пять лет, а он, поглощенный своей службой, все еще не выказывал ни малейшего желания осуществить ее мечты.

Его быстрые успехи по службе, конечно, очень льстили ей, но в то же время ей казалось, что в таких условиях жизни он поневоле преждевременно старится и утомляется. Порой она почти уже не узнавала в этом раздражительном, утомленном, осунувшемся человеке своего прежнего милого Юрия, всегда оживленного, веселого, на все отзывчивого, – и тогда она невольно начинала обвинять во всем этом его службу, бравшую у него слишком много времени и здоровья; для нее как для женщины эта служба не имела такого глубокого смысла и значения, которые придавал ей сам Чемезов.

Инстинктом женщины Hélène понимала, что отвлечь его от службы и вместе с тем оживить его самого и разнообразить несколько его жизнь может только женщина, но сколько она ни присматривалась – за последние годы она не встречала ни одной, которая бы так или иначе играла какую-нибудь роль в его жизни. Да этого она и не желала совсем, потому что в принципе, а принципы у нее, как и у брата, были раз навсегда строго выработаны, и ими она не любила поступаться даже в мелочах, она не одобряла безрассудных увлечений и романов, а еще менее одобряла тех женщин, которые шли на такие романы. Подобных женщин Елена Николаевна считала прямо вредными и вовсе не желала, чтобы ее брат так или иначе столкнулся с ними.

Она желала для него хорошую, умную, любящую жену, которая согрела бы и осветила бы всю его жизнь.